Скорая 1979. Том 1 (СИ). Страница 14

— Можно быстро проверить, есть ли кровь в животе, — сказал Громов вполголоса, так, чтобы слышал только хирург. — Проколоть брюшную стенку под пупком и завести тонкий катетер, как у вас это делают, шарящим катетером. Если там кровь, вы её сразу увидите.

Хирург бросил на него быстрый, злой взгляд, но спорить не стал. Он крикнул медсестре, чтобы несли набор, и через пять минут, прямо здесь, в коридоре, на каталке, под взглядами всего приёмного, сделал прокол. По тонкой прозрачной трубке медленно и неотвратимо поползла тёмная кровь.

Хирург смотрел на неё секунды три, и красные пятна на его скулах сменились бледностью.

— В операционную, — сказал он глухо. — Живо, пока не поздно. Сержант, уберите вы свою бумажку, ради бога.

Гусев с явным облегчением сунул бланк обратно в планшет и помог катить каталку.

У дверей операционной хирург вдруг остановился и обернулся к ним с таким видом, будто ему предстояло сказать что-то очень неприятное.

— У меня на соседнем столе прободная язва, её сейчас зашивает сестра, я её оставил на пять минут, — выговорил он быстро. — Второй хирург на больничном, ассистировать некому. Анестезистка есть, операционная сестра одна на два стола. Мне нужны хотя бы одни руки, чтобы держать крючки. — Он посмотрел на Тамару Ильиничну, потом, словно через силу, на Громова. — Вы, доктор, мне нужны в приёмном, у меня там две капельницы некому поставить. А ты, фельдшер, раз уж ты такой грамотный, иди мойся. Руки мыть умеешь, надеюсь?

— Умею, — ответил Громов, и это было самое большое преуменьшение в его жизни.

Предоперационная была крохотной, с кафельными стенами и двумя раковинами, над которыми висели часы с секундной стрелкой. Громов мыл руки не так, как привык за тридцать лет, а так, как здесь было принято: сначала щёткой с мылом под горячей водой, потом в тазике с раствором нашатыря, по старинному способу, о котором он читал только в учебниках истории медицины и который здесь оказался самым обычным делом. Операционная сестра, худая строгая женщина в маске, надела на него стерильный халат с чернильным штампом больницы на поясе, натянула перчатки и молча показала место у стола, напротив хирурга.

Операционная была такой, какой он помнил её по чёрно-белым фотографиям из старых учебников: белый кафель до потолка, бестеневая лампа, похожая на огромный цветок с множеством стеклянных лепестков, у изголовья анестезистка возле громоздкого наркозного аппарата, который вздыхал мехами, как живой. Фёдор лежал на столе уже под наркозом, огромный и беззащитный, и хирург, склонившись над ним, сделал разрез быстро и уверенно, и Громов, державший крючки, с облегчением понял, что руки у этого человека хорошие, несмотря на всё его хамство.

Живот был полон крови. Хирург выбирал её, отсасывал, промокал салфетками, и Громов видел, как быстро пропитываются алым белые салфетки и как сестра не успевает подавать новые. Селезёнка была разорвана поперёк, и когда хирург попытался её вывести, из глубины ударила такая струя тёмной крови, что брызги долетели до лампы.

Хирург застыл. Всего на секунду, может быть, на две, но Громов увидел, как дрогнули его руки, как расширились глаза над маской, и понял, что это не страх, а усталость, та самая, от которой в конце третьих суток на ногах мозг вдруг перестаёт выдавать решение. Кровь заливала рану, пульс на мониторе, который Громов видел в углу зрения яснее любого настоящего, провалился вниз, анестезистка вскрикнула, что давление падает.

— Ножку, — сказал Громов вполголоса, ровно, так, как говорил тысячи раз молодым хирургам в своей прошлой жизни. — Доктор, прижмите ножку селезёнки пальцами, большим и указательным, у самых ворот. Сначала прижать, потом зажим. Кровь уйдёт, и вы увидите, что делать.

Хирург даже не взглянул на фельдшера, который посмел ему подсказывать. Он просто сделал, как было сказано, запустил руку в глубину раны, нащупал и сжал, и струя крови иссякла, будто кто-то закрыл кран. Несколько секунд в операционной было слышно только, как вздыхает наркозный аппарат. Потом хирург коротко выдохнул, попросил зажим, и дальше всё пошло так, как должно было идти, чётко и спокойно, будто этой заминки и не было вовсе.

Громов держал крючки, смотрел на цифры давления, которые медленно поползли вверх, и молчал. Больше подсказывать было нечего, и он знал, что хорошему хирургу после такой минуты нужна тишина, а не советы.

Когда Громов, стянув перчатки и халат, вышел в коридор, Тамара Ильинична сидела на банкетке у стены, прямая, как всегда, с закрытыми глазами, и он решил было, что она задремала. Но она открыла глаза, едва он подошёл, и посмотрела на него снизу вверх долгим, странным взглядом.

— Анестезистка выходила курить, — сказала она. — Рассказала, как ты там, у стола, хирургу подсказывал, что делать. Шёпотом, говорит, а он слушался. Фельдшер после училища, два года опаздывал на смены. — Она покачала головой, и уголки её губ дрогнули. — Малинин, я тебя, наверное, никогда не пойму. Но карту на этого Сомова я напишу так, что никакой хирург к ней не придерётся.

Сержант Гусев дождался их у выхода, где у ворот, в кабине РАФа, клевал носом дядя Коля. Он уже не мял шапку, а держал её под мышкой, как положено, и на прощание крепко, двумя руками, пожал Громову ладонь.

— Ты это, Малинин, если что, я в сто сорок втором отделении служу, на Профсоюзной, — сказал он, чуть смущаясь. — Спросишь сержанта Гусева. Мало ли что. Я сегодня, может, первый раз за всю службу что-то толковое сделал.

Хирург вышел на больничное крыльцо, когда за тополями у ворот уже серело, и долго стоял молча, прислонившись к облупленной колонне, и курил «Яву», жадно, в несколько затяжек, так что сигарета сгорела почти до пальцев. Потом протянул пачку Громову, и тот покачал головой.

— Бросил, — пояснил Громов. — Третий день уже.

— Три дня — это ещё не бросил, это держишься, — хмыкнул хирург и закурил вторую. — Слушай, фельдшер, как там тебя…

— Малинин, Алексей.

— А я Лавров, Олег. — Хирург протянул руку, и пожатие у него оказалось крепким, несмотря на усталость. — Слушай, Малинин. — Он помолчал, глядя куда-то в сторону, на тёмные окна корпуса напротив. — Ты меня извини за то, в приёмном. Я третьи сутки не сплю, у нас тут сейчас такое творится, что я уже людей от мебели не отличаю. Но это не оправдание. Если бы не ты и не твой сержант, я бы этого Сомова утром нашёл в коридоре холодным, и потом всю жизнь его вспоминал бы. — Он помолчал ещё. — А где ты такому научился, про ножку? У нас это на четвёртом курсе проходят, и то не все запоминают.

— Отец хирург был, — ответил Громов коротко, как отвечал теперь всем. — Учебники остались, с его пометками.

Лавров кивнул так, будто другого ответа и не ждал, стряхнул пепел и вдруг спросил, есть ли у фельдшера кто-нибудь, кому нужна помощь, потому что долги, мол, надо отдавать. Громов сначала хотел отмахнуться, а потом, сам не зная почему, рассказал про маму: про ревматизм в молодости, про одышку на четвёртом этаже, про хлопающий первый тон и участковую, которая говорит, что это возраст.

Хирург слушал внимательно, не перебивая, и лицо у него стало серьёзным.

— Митральный стеноз, похоже, и тяжёлый, — сказал он наконец. — Такое оперируют, ты знаешь. У Бакулева оперируют, в институте сердечно-сосудистой хирургии. Я там в ординатуре полгода отработал, у меня руководитель был оттуда, он и сейчас там, в отделении приобретённых пороков. Человек сложный, но честный. Ничего не обещаю, Малинин, но попробую с ним поговорить. Оставь телефон.

— Телефона у нас нет, только у соседки, — сказал Громов, и в горле у него вдруг встал ком, которого он не ожидал. — Я вам её номер напишу. И свой рабочий, на подстанцию.

Он написал оба номера на обороте больничного бланка, который Лавров достал из кармана, и когда они пожимали друг другу руки на крыльце, в тусклом свете раннего воскресного утра, Громов впервые за эти три дня почувствовал, что в этом времени у него появляется не только мать, но и союзники.