Вернуть семью любой ценой. Страница 12

– Гражданин Одинцов. Мы из органов опеки и попечительства. Поступило заявление о незаконном удержании несовершеннолетней. На основании этого заявления и отсутствия у вас юридически установленного отцовства,мы обязаны забрать у вас ребёнка и передать матери по месту её жительства. Вам же советую сосредоточиться на юридическом установлении отцовства.

Слово «приют» прозвучало как пощёчина. В ушах зазвенело. Я видел, как они смотрят на меня – эти две женщины с каменными лицами. Они были всего лишь винтиками в системе, но сейчас они олицетворяли всё то бессилие, которое я испытывал.

– Послушайте, – я попытался говорить спокойно, хотя внутри всё закипало. – Это моя дочь. Тест ДНК уже сделан, результат будет уже завтра. Она только начала ко мне привыкать. Вырвать её из дома сейчас – это травма для ребёнка.

Старшая женщина, её бейджик гласил «Ковалёва И.П.», покачала головой.

– Наши действия регламентированы. Пока отцовство не установлено в судебном порядке, ребёнок находится в ситуации, потенциально опасной для его жизни и здоровья. Мы не можем оставить его здесь.

В этот момент я услышал шум подъезжающих машин. Я обернулся. К воротам подъехали два полицейских автомобиля. И, словно стервятники на запах крови, за ними подкатил микроавтобус с логотипом телекомпании. Журналисты. Вика позаботилась и о зрителях.

Всё стало происходить с калейдоскопической быстротой. Полицейские, формальные и непреклонные, присоединились к женщинам из опеки. Журналисты с камерами наперевес толпились за оградой, их объективы были направлены на меня. Я был в ловушке. Любое моё резкое движение, любая попытка предложить деньги – и это станет достоянием общественности, окончательно похоронив мою репутацию. Вика поставила меня в такие рамки, где сила и деньги были бессильны.

Я стоял, сжав кулаки, чувствуя, как гнев и отчаяние рвут меня изнутри. Я мог бы снести с ног этих стражей порядка, мог бы заплатить этим чиновникам сумму с шестью нулями, лишь бы они оставили малышку мне... но я ничего не мог сделать. Камеры фиксировали каждый мой дёрнувшийся мускул, каждое слово, сказанное против них, могло обернуться против меня.

Мои ноги были ватными. Анна Петровна стояла в гостиной, бледная как полотно, прижимая к себе Машу. Девочка, почувствовав напряжение, начала хныкать.

– Передайте её мне, – сказал я няне, голос дрожал.

Я взял дочь на руки. Она была такой тёплой и мягкой. Она посмотрела на меня своими большими, испуганными глазами и тихо позвала:

– Па-па?

Я окаменел. Она только начала говорить это слово. Это было что-то волшебное, невозможное. Услышать от неё «папа». Глаза зажгло. Я прижимал её к себе и едва сдерживал слёзы от мысли, что её сейчас заберут.

– Всё будет хорошо, малышка, – прошептал я, прижимая её к себе. – Папа всё исправит.

Но я ничего не мог исправить прямо сейчас.

В дверь снова раздался стук, я открыл

Женщина по фамилии Ковалёва осторожно взяла Машу у меня из рук. Она, оказавшись в объятиях незнакомого человека, залилась громким, испуганным плачем.

– Ма-ма! Па-па! – её крик резал мне душу.

Маша плакала, сердце болезеннно сжималось. Ей итак было сложно без мамы, теперь она стала только привыкать ко мне и опять эти уроды вмешиваются. Ещё и толпа стоит с мигалками. Ей же страшно, неужели они этого не понимают?

– Пожалуйста, – попросил я. – Не пугайте её.

Я не мог дышать. Ненавидел себя за беспомощность, ненавидел Вику за то, что она снова забрала у меня дочь. Я стоял и смотрел, как чужая женщина уносит мою дочь, мой смысл, моё пробудившееся сердце. Плач Маши становился всё тише, удаляясь, пока не слился с шумом машин. Я до последнего провожал глазами её маленькую чёрную головку, пока она не исчезла за дверью машины.

Потом хлопнула дверь. Воцарилась тишина. Оглушительная, давящая тишина. Я повернулся и медленно вошёл в дом.

Я остался один посреди огромной, роскошной гостиной. В доме, который купил для большой семьи. В доме, который снова стал пустым. Не было ни плача, ни смеха, ни топота маленьких ножек. Только гулкая пустота.

Я прошёл в гостиную, опустился на диван. Всё тело вдруг стало ватным.

Я вспомнил, как она смеялась сегодня утром, когда я корчил ей рожицы. Как она упрямо отворачивалась от манной каши. Как её тёплая щека прижималась к моему плечу, когда она засыпала. Она была капризной, вредной, неудобной. И она стала всем для меня.

Я хотел дать ей всё самое лучшее, хотел, чтобы она никогда не знала, что такое быть несчастной. Я хотел подарить ей весь мир.

Из моей груди вырвался стон, не имевший ничего общего с человеческой речью. Я обхватил голову руками и опёрся локтями на колени. Так и просидел до глубокой ночи. Мозг отказывался соображать. Во мне бушевала ярость.

Я хотел крушить всё вокруг, хотел найти Вику и... И что?

Я ведь сам забрал ребёнка силой. Я стал в её глазах и в глазах закона монстром.

Ярость сменилась леденящим осознанием. Я сам загнал себя в эту ловушку. Своим высокомерием. Своей уверенностью, что всё могу купить и всё контролировать. Своим решением действовать с позиции силы, не думая о последствиях для хрупкой психики годовалого ребёнка.

«Па-па...»

Её голосок снова прозвучал в памяти, и по спине пробежала дрожь.

«Я должен всё исправить».

Это мысль раз за разом вспыхивала перед глазами.

Но я пока не знал, как это сделать.

Глава 17

(Виктория)

Тишина в квартире висела в воздухе тяжёлым полотном. Я к ней не привыкла. Каждая клетка моего тела помнила вес дочери на руках, и теперь её отсутствие было физической болью.

Я металась по комнате, не в силах усидеть на месте. Включила телевизор – там говорили о нём, о «похитителе», о Максиме Одинцове, показали моё лицо. Я выключила. От этих новостей становилось только хуже. Это была победа, но на вкус она была с чувством дискомфорта и неловкости.

Я пыталась отвлечь себя книгой, просмотром рилсов, но мои мысли тут же улетали к МАшеньке, к Одинцову. Это были две самых сложных ночи. Я почти не спала. Отключалась ненадолго, но просыпалась от тишины, прислушивалась к дыханию дочери и просыпалась окончательно, вспоминая, что её нет в кроватке.

Неожиданно в дверь постучали. Тихо, отчётливо. Сердце подпрыгнуло вверх, замерло, а потом забилось с бешеной силой. Максим.Это мысль была первым инстинктивным порывом.

Сжав кулаки, я подошла к двери и заглянула в глазок. И обомлела.

За дверью стояла та самая женщина из опеки, а на её руках, вся в слезах, с заплаканным личиком и растрёпанными чёрными волосиками, сидела моя Машенька.

Я резко распахнула дверь. Всё внутри упало вниз, когда я увидела её испуганные, полные слёз глаза.

– Ма-ма! – её тоненький, надрывный всхлип пронзил тишину подъезда.

Всё остальное перестало существовать. Я не видела и не слышала женщину. Я просто выхватила свою дочь из её рук, прижала к себе так сильно, как только могла. Закрыла глаза, пытаясь тёплом собственного тела согреть дрожащий комочек. Хотелось защитить её от всех, спрятать и никому не показывать.

– Моя девочка, моя хорошая, мама здесь, здесь... – я бормотала, покрывая её лицо, голову, влажные от слёз щёчки бесконечными поцелуями. Я целовала её в лобик, в закрытые веки, в макушку, вдыхая её родной, детский запах, смешанный теперь с запахом чужого одеколона и автомобиля.

Маша впилась в меня пальчиками, вцепилась в мой свитер с такой силой, будто боялась, что её снова оторвут. Её маленькое тельце судорожно вздрагивало, она всхлипывала, прижимаясь щекой к моей груди, и потихоньку, очень медленно, её плач начал стихать, сменяясь тихими, прерывистыми всхлипами. Она затихала, чувствуя меня, моё сердцебиение, моё дыхание.

Я стояла в дверном проёме, качая её на руках, и только сейчас заметила женщину из опеки. Она ждала, и в её глазах, обычно таких строгих, блестели слёзы. Она смотрела на нас, и на её лице было что-то похожее на умиление и грусть одновременно.