Грибник или партизан поневоле (СИ). Страница 16

Я сидел в командирской землянке, склонившись над картой, когда тяжелая плащ-палатка на входе резко откинулась. На пороге стоял запыхавшийся боец из взвода связи, который сидел у нас в связной землянке с рациями.

— Товарищ командир! — выдохнул он. — Только что приняли два щелчка. Мюллер просит экстренную встречу.

Я посмотрел на часы. Пятнадцать ноль-пять. Гестапо начало действовать даже быстрее, чем я предполагал.

— Зови Петренко, пусть готовит группу прикрытия, — бросил я, сворачивая карту.

Через час я уже сидел в кабине трофейного «Опеля» на заброшенной лесовозной просеке, слушая сбивчивую речь интенданта. Ганс был напуган до икоты.

— Рамм… штурмбаннфюрер Рамм из СД, — бормотал он, нервно озираясь. — Он привез ягдкоманду. Головорезы из СС и собаки из концлагерей. Они собираются через неделю вытащить заложников из подвала и устроить показательную казнь на площади. Рамм уверен, что вы придете их спасать, и готовит огневой мешок. На крышах будут снайперы и пулеметы. А еще… он запросил списки всех поставок интендантской службы за месяц. Он ищет утечку. Он ищет меня!

— Успокойся, Ганс, — я хлопнул его по плечу. — Никто тебя не найдет, если ты не наделаешь глупостей. У тебя ведь утечек нет, а значит ты перед ним чист. Даже если он каким-то образом выйдет на твои прошлые махинации, то ему не до них, а сейчас ты ими не занимаешься. Рамм считает, что он охотник? Отлично. Мы дадим ему возможность поохотиться. Возвращайся в гарнизон и живи обычной жизнью.

Когда Мюллер уехал, я развернул карту на капоте грузовика.

Рамм хочет выманить нас в город, где у него преимущество. Значит, мы заставим его выйти в лес, где преимущество у нас. Заложников нужно было спасать, но лезть под подготовленные пулеметы СС на открытой площади — это глупость, за которую мои бойцы заплатят кровью, а потому я на это не пойду.

Ягдкоманда. Элитные егеря-охотники, обученные действовать в отрыве от основных сил. Они привыкли гнать добычу. Что ж, мы подбросим им «кость», от которой они не смогут отказаться.

— Николаев, — позвал я. — Помнишь ту дорогу на старый торфоразработочный карьер? Которая идет через низину, между двух песчаных холмов?

— Так точно, командир, — кивнул боец. — Там гиблое место, грязь даже летом не просыхает. Колея глубокая, шаг вправо, шаг влево — топь.

— Идеально. Завтра утром мы устроим диверсию. Не в городе. Мы взорвем мост на узкоколейке в десяти километрах от гарнизона. Наследим так, чтобы даже слепой заметил. Собаки Рамма возьмут след и поведут ягдкоманду прямо по нашему маршруту. А мы будем ждать их в той низине.

Всю ночь 13-я бригада превращала низину у торфоразработок в филиал ада. Мы не просто рыли окопы. Мы строили «свинцовую мясорубку».

Двадцать «Максимов» были расставлены по склонам песчаных холмов так, чтобы их сектора обстрела перекрещивались, не оставляя слепых зон, но при этом и мы сами не попадали под дружественный огонь. Мы замаскировали их так, что пулеметные гнезда слились с ландшафтом. Но главным сюрпризом были наши эрзац-МОНки.

Вдоль всей грязной колеи, по которой неминуемо должна была пойти преследующая нас колонна, мы вкопали в стенки низины десять деревянных ящиков. В каждом — тол, детонатор, а поверх взрывчатки — килограммы гвоздей, рубленой арматуры и битого чугуна из старых тракторных траков и пули из распотрошённых шрапнельных снарядов. Взрыватели были сведены в единую электрическую цепь. Трофейная немецкая подрывная машинка лежала у меня под рукой, в перекрытом бревнами командирском окопе.

На рассвете диверсионная группа Петренко подорвала мост и, сделав большой крюк, чтобы собрать на себя собак, ушла в сторону нашей засады.

Ждать пришлось до полудня. Сначала мы услышали хриплый лай овчарок, затем гул моторов.

Я прильнул к биноклю. В низину, медленно переваливаясь на ухабах, втянулись три грузовика «Крупп Протце». Впереди, на поводках, шли кинологи с собаками, за ними — эсэсовцы в камуфляже с закатанными рукавами, держа автоматы наизготовку. Около шестидесяти человек. Элита. Те, кто привык убивать беззащитных.

Они шли уверенно, растянувшись колонной по дну оврага. Когда первый грузовик поравнялся с приметной кривой березой — моим ориентиром, — последняя машина как раз втянулась в низину, закрыв ловушку.

Я положил руку на ручку подрывной машинки и резко крутнул её вниз.

В узком пространстве низины сдвоенный взрыв десяти эрзац-МОНок прозвучал как раскат грома, от которого заложило уши. Земля содрогнулась.

Смерч из тысяч ржавых гвоздей, болтов, осколков и пуль пронесся над дорогой на уровне груди, сметая всё живое. Деревянные борта грузовиков разлетелись в щепки, люди падали, словно скошенные невидимой косой. Собаки даже не успели взвизгнуть. Взрыв был направленным — он не оставил воронки, он просто стер колонну в кровавое месиво.

И в ту же секунду, не давая уцелевшим и контуженным эсэсовцам опомниться, с холмов ударили двадцать «Максимов».

Бой, если это можно было назвать боем, длился ровно двенадцать секунд. Плотность огня была такой, что вода в лужах закипела от падающих раскаленных гильз. Когда я пустил зеленую ракету — сигнал прекращения огня, — в низине не было ни одного целого куста. И ни одного живого эсэсовца.

— Осмотреть трупы, — приказал я, сбрасывая маскхалат. — Собрать оружие, документы. И… Петренко, ты помнишь, что делать с головами офицеров?

— Обижаете, командир, — мрачно усмехнулся бывший сержант, доставая свой НР-40. — Сделаем в лучшем виде.

На следующее утро полковник фон Штейнер, вышедший на крыльцо комендатуры выкурить первую сигарету, застыл, выронив портсигар.

Вдоль деревянного забора, ограждающего площадь, ровным строем были вкопаны шесть свежеотесанных кольев. На каждом из них, уставившись остекленевшими глазами на окна комендатуры, торчали головы офицеров и унтер-офицеров ягдкоманды СС, которые прибыли со штурмбаннфюрером Раммом.

К центральному колу, на котором красовалась голова оберштурмфюрера — командира погибшего отряда, — была прибита знакомая Штейнеру табличка с аккуратным машинописным текстом. И черной печатью.

«Я люблю играть в такие игры. Надеюсь, с вами будет гораздо интересней, чем с вашими камрадами из Кондора, тех я резал, как овец. Теперь ваш ход, герр Рамм. И да, если с головы хотя бы одного заложника упадет волос, я лично сделаю из вас настоящее чучело, содрав перед этим с вас живого вашу шкуру. После войны я лично поставлю вас в музей оккупации для памяти потомкам. Гридень».

Ну да, я специально написал про Кондор, пусть думают, что я ещё в Испании резал их камрадов. Тут чем больше всего будет, тем лучше.

Рамм, стоя на рассвете на площади у комендатуры, смотрел на головы своих людей насаженные на колья и понимал: охота перешла в стадию, когда охотника могут съесть в любой момент. Он достал блокнот и начал писать ответное донесение в Берлин, в главное управление СД. Рука его слегка дрожала. Впервые за всю службу он чувствовал то, что испытывали его жертвы — ледяное дыхание неотвратимого финала. Он был не просто напуган — он был глубоко, до костей впечатлен тем, что этот русский «Гридень» превратил его, лучшего охотника Гестапо, в дичь.

Утро после «представления» с кольями стало для гарнизона 213-й дивизии началом долгого, изматывающего психоза. Фон Штейнер больше не выходил из кабинета. Он сидел, вцепившись в край стола, пил шнапс и часами смотрел в одну точку. Рамм исчез из поля зрения — он заперся в архивах, изучая личные дела каждого сотрудника комендатуры, каждого чиновника интендантской службы, каждого полицая. В его глазах больше не было спеси — только холодная, расчетливая ярость хищника, который впервые столкнулся с тем, что зубы жертвы острее его собственных.

По гарнизону ползли слухи, как плесень по сырой стене. Солдаты, еще вчера чувствовавшие себя хозяевами оккупированной земли, теперь передвигались по городку перебежками, постоянно озираясь. Шептались, что «Гридень» — это не человек, а восставший из мертвых русский офицер, обладающий темной магией, или же «сверхчеловек», созданный в закрытых лабораториях НКВД. — Они не просто убивают, они собирают коллекцию, — дрожащим голосом рассказывал ефрейтор из интендантской службы, видя, как спешно, под усиленной охраной, зарывают колья. — Вы видели их глаза на столбах? Они не были испуганы. Они будто все еще смотрят на нас, выискивая следующую цель.