Казачья воля (СИ). Страница 22

— Теперь о вашем списке. — Северин придвинул к нему третье донесение. — Двадцать шестого февраля в низине под Затонским ваши люди привели в исполнение по списку. Список у вас был. Утром считали и всё сошлось?

Дыба помолчал.

— Один не сошёлся, — сказал он, — Так там темно было, и куча. Мальчишку тоже не досчитались, да мальчишка — что.

— Мальчишка — что, — согласился Северин. — А второй?

— Взрослый. Из хуторских.

— Фамилия?

Дыба неохотно достал из-за пазухи сложенный вчетверо лист.

Северин развернул его, прочёл сверху вниз, нашёл строку с крестом, поставленным неровно, и остановился. Рядом прежней рукой было выведено: «мл. урядник, георг. кав.»

— Беркутов, — прочёл он. — Степан Тихонов. Вы после были у него во дворе?

— Был. Третьего числа. Обыск делали. И ничего. Отец, девка и он.

Северин поднял голову.

— Он?

Дыба сообразил и стал багроветь.

— Так он контуженый, — сказал он. — Отец говорит: с германской контуженый, а после ещё приложило. Стоит, в землю смотрит, слова не скажет.

— Руки вы ему смотрели?

— Смотрел. Мозоли.

— А сапоги?

Дыба молчал.

— Сапоги, — сказал Северин. — Он ночью на второе лежал в глине у промоины и полверсты по ней бежал. Третьего числа вы стоите у него на базу и смотрите ему на руки.

— Мало ли кто в глине.

— Мало ли, — сказал Северин.

Он взял перо и на отдельном листе написал фамилию. Потом добавил: «мл. урядник, фронтовик, георгиевский кавалер (проверить)». Потом, подумав, приписал: «в списке от 26.02, исполнение отмечено, тело не опознано».

— Значит, всё-таки хутор жечь? — сказал Дыба почти весело.

— Нет.

— А чего тогда?

— Заложники, — сказал Северин. — Но не с каждого двора. Мне не нужны сто человек, которых никто не хватится. Мне нужны те, за кем придут.

— Это как?

— Отцы. Матери. Малолетние дети тех, кто ушёл с оружием. Списки у нас будут через три дня. Берите по спискам и берите немного. Пять — двадцати не стоят.

— Пять, — повторил Дыба. — А если за пятью никто не придёт, то вы выбирать писарям дадите?

— Писари восстановят фамилии. Вы узнаете, кто за кем в хуторе пойдёт.

— Я-то узнаю, — сказал Дыба. — Только каждый там скажет: никому не родня, знать не знаю.

— Поэтому спрашивать будете не у каждого.

Северин взял лист, на котором Дыба отметил крестом Беркутова, и положил перед ним чистой стороной вверх.

— Кто привёз задержанных двадцать шестого?

— Подводчики.

— Кто кормил их до выхода?

— При правлении кормили.

— Кто собирал соседей на опознание?

— Старший от наряда.

— Вот у них и спросите. Не у тех, кого собираетесь брать. У тех, кто уже видел, кто кому подаёт узел, кто за кем просит и кто чьих детей уводит со двора.

Дыба поскрёб ногтем золотой зуб. Плеть лежала у него на коленях, и теперь он не перекидывал её из руки в руку.

— А бумагу зачем тогда восстанавливать?

— Чтобы ваши люди не хватали первого попавшегося и не называли это приказом.

— У вас всё по бумаге.

— Нет, — сказал Северин. — Бумага показывает, с кого начать проверку. Вы всё время хотите, чтобы она думала вместо вас.

Дыба хотел ответить, но не нашёл короткого ответа, а длинных при Северине не любил. Затем подумал и ухмыльнулся, показав золотой зуб.

— А вы, товарищ Северин, не такой уж и книжный, — сказал он.

Северин не ответил.

— Ещё одно, — сказал он. — Домов не жечь. Ни одного. Сожжённый дом — это семья, которой уже нечего терять. Мне нужны семьи, которым есть что терять.

Дыба поднялся.

— А ежели он к вам сам не придёт? — сказал он от двери. — Ежели он не такой умный, каким вы его выдумали?

— Тогда его возьмёте вы, — сказал Северин. — В своё удовольствие.

Дыба вышел довольный.

Ночью он остался с картой.

Карта была плохая, окружная, с дорогами, нанесёнными от руки, и Северин уже вторые сутки правил её по донесениям: где мост, где брод, где балка, по которой можно провести подводу, а где нельзя.

Он поставил карандашом три точки.

Оружейная кладовая при правлении. Телеграфная точка. Переправа.

Потом соединил их.

Кладовая давала им винтовки. Телеграф в эту ночь они взяли целым, рассчитывая пользоваться им сами. Переправа была единственным местом, где дорога с юга входила в их землю.

Не три цели. Одна.

Он посидел, глядя на карандашную линию, и стёр её пальцем: линия была слишком заметна для карты, которую увидят посторонние.

Северин обвёл переправу и повёл линию дальше, на север, к Вёшенской, и стало видно то, что было видно всякому, кто хоть раз возил обоз: всё, что пойдёт туда, пойдёт через этот брод и через версту гати, где не разъедутся две подводы.

Он смотрел на эту линию долго.

Потом взял чистый лист и написал три распоряжения.

Первое. Восстановить февральские списки по окружным копиям и свести их в один реестр, отдельно пометив тех, чьи родственники значатся ушедшими с оружием.

Второе. Товарищу Дыбе — производить изъятие заложников выборочно, по реестру, без поджогов и без изъятий с каждого двора; о каждом взятом докладывать поимённо.

Третье. На коридор к переправе направить разведку малыми группами, с задачей не вступать в бой; отдельно — подготовить и пустить по обычным путям сообщение о движении обоза с боеприпасами, каковое сообщение действительности не соответствует.

Он перечитал третий пункт и вычеркнул слово «обычным», заменив его на «доступным им».

Тот, кто взял из пакета один лист и не тронул шашек, читает бумаги. Тот, кто читает бумаги, придёт за бумагой. И придёт туда, где, по бумаге, повезут патроны.

Оставалось решить, что писать в ложном сообщении.

Слишком много патронов — не поверит: столько по этой дороге не возят. Слишком мало — не пойдёт: не стоит риска. Северин прикинул и вывел на полях цифру вдвое больше обычной, а рядом поставил вопрос.

Он велел принести два последних требования на боеприпасы. В обоих нужду расписывали подробно, дорогу — одной строкой. В ложном же сообщении были и фамилия приёмщика, и два срока, и объяснение задержки. Чужую спешку сочинили без единого пробела.

Северин зачеркнул фамилию, один срок и пояснение. Потом вымарал строку об усиленной охране: если охрану предупредили, почему сведения о грузе доступны противнику? Ошибка должна быть обычной, а не услужливой.

Вопрос решил стереть.

Северин снял очки, сложил их и положил на карту затем подписал все три листа и позвонил, чтобы вошёл писарь.

Писарь взял бумаги и остановился у двери.

— Товарищ Северин. А ежели это не он?

— Тогда мы потеряем три дня.

— А ежели он?

Северин уже смотрел в карту.

— Тогда он придёт сам, — сказал он.

Глава 11

«Как держать станицу»

Вечером шестнадцатого пост на бугре был пуст.

Я поднялся туда поздно вечером и полминуты стоял, не веря глазам, потому что верить было проще, чем не верить: место обжитое, солома примята, зола от махорки, вбитый в землю рогач, на который кладут ствол. Всё, что нужно посту. Кроме людей.

Отсюда просматривалась дорога от переправы и половина гати. И ещё отсюда было видно то, чего с земли не увидишь: весь низкий берег на той стороне, до самых кустов. Ради этого бугор и был нужен.

По дороге в эту минуту никто не шёл. Это было единственное, что удерживало меня от того, чтобы начать с крика.

Я спустился к кошаре и нашёл обоих у огня. Увидев меня, они встали с недоумением.

— Вы с поста когда сошли?

— Так смена, — сказал старший из двоих. — Мы отстояли.

— Кто вас сменил?

Они посмотрели друг на друга.

— Так… — сказал второй. — Ефимовы должны были.

— Должны были когда?

— Ну… как стемнеет.

— Стемнело давно.

— Так мы стояли, — сказал старший, и в голосе у него впервые появилась обида. — Мы, Степан Тихонович, четырнадцать часов на этом бугре просидели. Мы с рассвета. Не жрамши.