Казачья воля (СИ). Страница 20

— Положь, — сказал я.

Он положил.

— Дядя Степан, я к оружейной хотел.

— Знаю.

— Я бы у плетня стоял. Я бы даже не заходил.

— Ты пойдёшь в Вёшенскую.

Он поднял голову.

— Один?

— Один. Пойдёшь низом, где терновник, потом по-над водой. Третьей дорогой не пойдёшь: там мимо трёх колодцев, а по улицам нынче ходят с оружием, и всякий, кто с оружием, за версту храбрее себя вчерашнего.

— А что нести?

— Слово. — Я присел рядом. — «Затонский взял переправу и держит. Провод резан. Дорога открыта». Всё. Ни слова назад, ни слова вперёд.

Он повторил. Повторил второй раз. На третий сказал слово в слово, глядя мимо меня, как смотрят, когда вспоминают.

— А если спросят, кто послал?

— Скажешь: Затонский.

— А если про вас спросят?

— Тем более — Затонский.

Он встал, подтянул ремень сумки узлом и пошёл к воротам. У ворот обернулся.

— Дядя Степан. А штык?

— Штык оставь.

Он оставил.

К девятому часу Мишка вернулся. Слово у станичного поста приняли и повторили ему без ошибки: переправа взята, провод резан, дорога открыта. Я отправил его к тыловому двору; в выходную колонну он не встал.

Семёна я оставил.

Он это принял хуже, чем рану.

— Я могу.

— Ты левой повод не удержишь.

— Я правой.

— А стрелять чем?

Он молчал.

— Останешься при переправе, — сказал я. — Не в караул. Будешь считать: кто пришёл, кто ушёл, сколько чего свезли. Каждый день. И чтоб счёт сходился.

— Это ж бабья работа.

— Это работа, за которую тебя первым убьют, если ты в ней соврёшь, — сказал Тимофей, проходя мимо. — У нас все патроны через твой счёт пойдут.

Семён подумал и спорить перестал.

Двенадцатого мы выступили после девяти.

С рассвета у выгона собирались сорок с чем-то верховых, остальные пешие, две подводы. Гаврила ехал с Льюисом поперёк седла, и его безымянный до вчерашнего дня номер ехал рядом и вёз два диска в мешке.

Отец вышел проводить до калитки и дальше не пошёл.

— Контуженым тебя больше звать не будут, — сказал он. — Отзвались.

Он расправил бороду двумя пальцами.

— Настьку я в станицу не пущу, — сказал он. — Что бы ты ей ни велел.

— И не надо.

— Иди, — сказал он.

Мы вышли на дорогу, когда над водой ещё стоял туман, и слева, из-за бугра, к дороге выходили другие — не наши, чужого хутора, тоже с подводами, тоже вразнобой, и шли они в ту же сторону.

Глава 10

«Человек в кожанке»

Нам принесли три донесения, и Северин разложил их на столе не по времени, а по расстоянию — сначала дальнее, потом ближнее, потом самое ближнее.

Комната была тесная и холодная. До двенадцатого числа здесь заседал ревтрибунал, и от него остался длинный стол, покрытый зелёным сукном с чернильным пятном в углу, восемь стульев и портрет, снятый со стены и прислонённый к стене лицом внутрь. Северин портрет не вешал и не убирал. Он его не замечал.

Печь топили сырым, и она давала не тепло, а запах.

Северин сидел в кожанке и не снимал её третьи сутки. Не от холода. В кожанке его слушали быстрее, чем в пиджаке; он это знал и пользовался этим так же спокойно, как пером и бумагой.

Первое донесение было от второго марта и касалось ночного налёта на склад при малом обозе у хутора Затонского. Северин читал его четвёртый раз.

Часовой не убит. Часовой связан собственным ремнём и заткнут собственной портянкой. Второй часовой видел силуэт и более ничего. Из склада взято: две винтовки, около сотни патронов, две постромки из упряжи. Оставлено: шашки в количестве около пятнадцати, винтовки без затворов в количестве более двадцати, ящик с фуражными ведомостями, вскрытый и снова накрытый дерюгой.

Освобождён один задержанный.

Северин обмакнул перо и на полях против последней строки поставил короткую черту.

Не «бежал». Освобождён.

Вор берёт то, что дороже. Здесь взяли то, что можно унести бегом. Вор не станет вскрывать ящик с ведомостями и накрывать его обратно. Вор не оставит пятнадцать шашек.

И вор не будет тратить время на то, чтобы связать человека, которого проще убить.

Северин отметил и это — не как милосердие. Милосердие его не занимало и в донесениях не встречалось. Как признак: человек, не убивающий лишнего, бережёт не чужую жизнь, а собственное время и собственный шум.

Второе донесение было от десятого марта, о разъезде у брода. Оно было короче и хуже: видимо писал тот, кого там не было.

Разъезд из шести всадников и одной вьючной лошади не вернулся. Обнаружены трое убитых; трое числились пропавшими, пока взводный командир Жгун не вышел к своим одиннадцатого числа. Утрачены пять верховых и одна вьючная лошадь, четыре винтовки и один ручной пулемёт системы Льюис с тремя магазинами.

Трое пропавших. Один вышел.

Северин поставил вторую черту.

Третье донесение было от двенадцатого и было уже не о налёте, а о хуторе. Затонский поднялся в ночь на одиннадцатое вместе с половиной округи. Взяты: оружейная кладовая при правлении, телеграфная точка, переправа. Провод оборван в двух местах, столбы целы. Аппарат не повреждён.

Аппарат не повреждён.

Провод рвут все. Провод рвёт всякий, кто третьего дня держал в руках одни вилы: он видит проволоку и рубит, потому что проволока — это враг, до которого можно дотянуться.

Аппарат ломают почти все.

Этот провод уцелел у избы: его оборвали за бугром, в двух местах через несколько столбов, где искать долго.

Северин придвинул чистый лист и записал первую строку: «Действует не толпа».

Потом отложил перо.

За стеной, во дворе, кричали на лошадей и стучали чем-то железным о железное. В окно было видно кусок плетня, часть подводы и снег, который за три дня стаял в грязь и опять взялся коркой.

— Товарищ Северин.

В дверях стоял писарь — маленький, в шинели поверх пиджака, с папкой под мышкой.

— Вы просили по спискам. Тут такое дело. — Писарь положил папку и не отошёл. — Февральские листы по Затонскому и по трём соседним хуторам. Не все.

— Сколько не все?

— Одного нет. Того, где одиннадцать фамилий. Он в пакете шёл, а пакет… — Писарь замялся. — Пакет с первого числа неполный.

— С первого, — сказал Северин.

— Так точно.

— И вы говорите мне об этом тринадцатого.

Писарь молчал. Он был не виноват, и Северин это знал, и от этого дело не менялось.

— Копии окружные есть?

Писарь оживился.

— Есть! Обязательно есть. Порядок такой, что бумага в трёх местах: тут, в округе и при обозе. Я это самое и говорил, когда…

— Пишите требование, — сказал Северин. — Восстановить по окружным копиям все февральские листы по этому кусту. Не только пропавший. Все. И сверьте между собой. Если где-то расходятся — доложите отдельно.

Писарь записал, шевеля губами.

— А это… — сказал он. — Виноватых искать?

— Нет.

— Как — нет?

— Виноватого мы уже нашли, — сказал Северин. — Он взял один лист из пакета и не тронул остальные. Ему нужны были не бумаги вообще. Ему были нужны фамилии.

Писарь потоптался.

— Товарищ Северин. А ежели он их упредил? Ну, тех кто в листе стоял.

— Разумеется, упредил, — сказал Северин. — Проверьте, сколько дворов там опустело между первым и пятым числом. Мне нужна цифра, а не рассуждение.

Писарь ушёл и вернулся через час.

— Два двора, — сказал он. — И ещё один хотел, да не успел, взяли.

— Два из одиннадцати.

— Так точно.

Северин записал и эту цифру. Она была маленькая и потому убедительная: видимо не чудотверник.

— Те два двора рядом стояли?

— Нет. Один у воды, второй за гумнами.

— Родня между ними?

Писарь перелистал свою записную книжку. В ней были цифры, фамилии, стрелки и три раза зачёркнутое слово «уточнить».

— По листам не выходит.

Писарь снова зашевелил губами, теперь уже без записи. Северин не помогал.

— Один ушёл с женой, — сказал писарь. — Второй — с матерью. Значит, предупредили порознь.