Казачья воля (СИ). Страница 12

— Почему?

— Тропа. — Он мотнул подбородком вверх. — Покойники мало ходят, а ты уже дважды тут прошёл. Вон старый след в примятой траве, вон свежий в оттаявшей земле. Одна нога твоя ходит, и всё в одно место. Через неделю сюда собаку приведут — она тебя до самого база доведёт.

Я промолчал, уколол он меня метко.

— А как надо?

— Ходить с четырёх сторон, — сказал Архип. — И не всякий раз в одно место. И назад — не тем же следом, каким пришёл.

— Понял. Архип. Ты когда идёшь смотреть — где ложишься?

— Где ветер на меня.

— А если ветра нет?

Он помедлил.

— Тогда где пониже.

— Ложись не пониже, — сказал я. — Ложись там, откуда тебе видно две дороги сразу. Пусть лежать хуже. Лишь бы ты видел, откуда к тебе выйдут.

Архип пожевал ус.

— Это ты где выучил?

— В низине и выучил.

— Хитро, — сказал он с небольшой ухмылкой. — Ну, попробую.

Тимофей пришёл последним и особо не прятался, такую махину и не спрячешь, его шаги донеслись за полсотни.

Крупный, тяжёлый, на голову выше Гаврилы, нос когда-то ломан и сросся набок. Он остановился внизу, оглядел нас троих на склоне и не стал подниматься.

— Здорово, — сказал он.

— Здорово.

— Спускайтесь. Я к вам на кручу лазить не буду.

Мы спустились.

— Ну, — сказал Тимофей. — Меня позвали. Я пришёл. Говори.

Свободного винтовочного оружия в хуторе почти нет, зато оно есть у обоза. Списки пишут, копируют и возят одной дорогой — значит, бумагу можно взять. Одного человека мало, сотня видна за версту; нужны четверо-пятеро, желательно немые, но молчуны тоже подойдут.

Тимофей выслушал, не перебив ни разу. Потом провёл тыльной стороной ладони по усам — снизу вверх, слева направо — и сказал:

— Степан Тихонович.

— Тимофей.

— Ты младший урядник.

— Младший урядник.

— А я подхорунжий.

— Знаю.

— Ничего ты не знаешь. — Он говорил ровно, не повышая голоса, как читают приказ. — Я тебя не обижаю. Я тебе про порядок. Ежели дело военное — должен быть старший. Ежели старший — то по чину. Иначе это не дело, а шабаш.

— По чину — это ты, так и бери

Наступила тишина.

Гаврила свистнул сквозь щербину.

— Не бери, — сказал он. — Тимоха, не бери.

— Помолчи.

— Я помолчу, только ты не бери. Ты человек хороший, но ты хороший в строю. А тут строя не будет.

Тимофей повернулся ко мне.

— Ты нарочно? — спросил он.

— Наполовину, — сказал я. — Я тебе правда отдам. Только ты сперва скажи, что делать будешь.

Тимофей молчал долго, не отводя глаз. С готовым ответом он не торопился.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Только это не ответ.

— Это ответ. — Я сел на камень. — Я знаю, что делать сегодня и что послезавтра. Дальше — не знаю. Но у меня есть, с чего начать, а у тебя нет. Когда будет у тебя — скажешь, и я отойду.

— Ты отойдёшь, — сказал Тимофей без выражения.

— Ты проверь.

Архип нюхнул табаку.

— Пусть так, — сказал он. — А сколько у тебя ружей и патронов?

— Два ружья, патронов по 30 на человека.

Тимофей крякнул.

— Сто двадцать, — сказал он. — На нас четверых. Это по тридцать на брата. Это, Степан Тихонович, не отряд. Это похороны в рассрочку.

— Потому и нужно четверо, а не сорок.

— А чего добывать будем? — спросил Архип. — Ты прямо скажи. Ружья?

— Бумагу.

Тимофей поднял голову.

— Чего?

— Бумагу. Списки. Кого возьмут завтра, кого послезавтра. Ружья тоже, если попадутся. Но сперва бумагу.

— Ты бумагой стрелять планируешь? — сказал Тимофей.

— Бумагой уводят, — сказал я. — Один лист — две семьи ушли.

Архип нюхнул табаку.

— А третий не ушёл, — сказал он. — Ещё шесть за это добавили.

— Не ушёл, но может остальные уйдут.

Гаврила перестал усмехаться.

Тимофей потёр костяшкой сросшийся набок нос.

— Вот об этом я и говорю, — сказал он. — Ты решил один. За хутор. Ты, младший урядник, за все дворы решил, и людей под стволы подвёл.

— Да. Что ты от меня хочешь? Чтобы я тут в раскаяние пустился? Только тогда я один и решал, никого рядом не было! Может ты покажешь, как мне надо было решить, а не продолжим тут вину перемывать, как бабки хуторские?

Тимофей молчал.

— Сорвалось. Признаю. — сказал я. — Ты про порядок говорил. Давай порядок.

Он посмотрел на меня, потом на Архипа, потом опять на меня.

— Порядок такой, — сказал он медленно, будто сам его на ходу вытёсывал. — Перед делом каждый говорит, что видит худого. Каждый, хоть последний. И не в спину, а в глаза, до дела. Кто смолчал, а после сказал «я знал» — тому веры нет.

— Согласен.

— Не перебивай, я не кончил. А как решили — всё. Дальше приказ, и никакого «а я говорил». Кто на деле начнёт спорить — того я сам свяжу и снесу домой.

— Согласен, — сказал я. — И себя туда же считаю.

— Тебя туда же в первую голову.

Архип вытер усы тыльной стороной ладони.

— По мне, ладно, — сказал он.

— И по мне, — сказал Гаврила. — Только я одного не понял: кто ж у нас старший вышел?

— Он, — сказал Тимофей. — Покуда.

Винтовки, патроны и обе постромки я принёс к оврагу заранее и оставил под корягой в двадцати шагах. Связку перетянул на правое плечо, но бок, сволота, так и выл.

Разбирали их по очереди при огоньке свечного огарка, закрывшись полушубком со стороны оврага.

— Эта со сбитой мушкой, — сказал Гаврила.

— Эта у меня, — сказал я. — Вторая — Тимофею.

Тимофей взял и открыл затвор, закрыл, приложился, повёл стволом — и в этом движении сразу стало видно, что человек с винтовкой прожил не год и не два.

— Патроны, — сказал он.

Мы отсчитали два равных запаса — по шестьдесят. В каждом был подсумок, остальные патроны остались в бумажных пачках.

— Запиши, — сказал Тимофей.

— Куда?

— Куда хочешь. Хоть углём на доске. Учтено должно быть. Иначе через неделю никто не вспомнит, где двадцать штук.

— Записывать нельзя.

Тимофей помолчал.

— Тогда считать вслух, — сказал он. — При всех. Всякий раз.

— Вот это можно.

— А мне ружья не будет? — спросил Гаврила.

— Пока нет.

— А чего ж я тогда за огонь отвечаю?

— За то и отвечаешь, — сказал я. — Кому стрелять и когда — твоё слово. У тебя глаз на это лучше моего. А стволов будет столько, сколько добудем.

Гаврила затянул ремешок одного подсумка и замолк.

Постромки распустили на временные перевязи под полушубками. До глубокой темноты винтовки оставили под корягой, а потом вынесли разными дорогами, которые сперва проверил Гаврила.

Наверху, у кладбищенской ограды, хрустнуло.

Архип поднялся первым и уже был на середине склона, когда мы только повернули головы.

— Двое, — сказал он сверху. — Идут не таясь. Один малый.

Он не ошибся.

Первым в овраг ссыпался совсем молодой парень — длинный, в отцовском полушубке не по росту, с вьюком через плечо. За ним, отставая на два шага, шёл Мишка.

— Здорово, дядьки! — сказал парень громко.

— Тише ты, — сказал Гаврила.

— А чего тише? Тут никого. Я не из пужливых.

— А ты почём знаешь?

Парень поскрёб затылок.

— Ну… я смотрел.

— Он смотрел, — сказал Гаврила Тимофею. — Он смотрел, Тимоха.

Тимофей решил не отвечать.

Я встал.

— Ты кто?

— Семён я. Кривцов. — Он выпрямился. — Семён Кривцов, дядя Степан. Я к вам.

— Кто тебя звал?

— Никто.

— А как узнал?

Он опять поскрёб затылок и уже не так бодро сказал:

— Я и не узнавал. Я за Мишкой пошёл.

— Откуда?

— От вдовьего заднего плетня. Он вышел, по сторонам глянул и пошёл. Я думал — к реке.

Мишка стоял позади него и молчал, и молчал он не по-своему.

— Мишка, — сказал я. — Иди сюда.

Он подошёл.

Он был в той же одёжке, и сумка висела на нём так же низко, и он тут же подтянул ремень узлом — коротко, привычно.