Грач. Том 1. В дыму Восточной Пруссии (СИ). Страница 4

Сталь штыка направлялась в живот Грачу. Но мушка трёхлинейки уже смотрела в лицо вражескому солдату с тусклой, ничем не примечательной, напряжённой физиономией. Пуля вошла под левым глазом и с ошмётками мозга вылетела из затылка, сбив нелепую, увенчанную шипом шапку с большим красным номером на лбу.

Перескочив разлёгшийся на пути труп и рыхлую земляную насыпь, Грач упал в неглубокую яму, которая едва укрывала человека по пояс. Противник точно так же вступил в бой с марша и не успел как следует подготовить позиции для отражения атаки.

Яма пучилась от покойников. Грач повалился на живот аккурат между мертвецами в зеленовато-серой форме с красными лампасами и выпушкой и предательски блестящими пуговицами, в добротных коричневых сапогах. Справа дёргался германец с разинутыми глазами и дырявой шеей, из которой била фонтанчиком кровь. Конвульсивная тряска затихала. Слева возле пулемёта сидели двое, заваленные патронными лентами, железными коробками и россыпью гильз. Один откинулся на собственный ранец, и с его бледного лица смотрели неподвижные глаза. Каска лежала на земле, а по высокому лбу стекала струйка крови. В обтянутой кожаной перчаткой ладони он стискивал разбитый бинокль. Второй уронил голову на руки, словно уснул.

Грач редко видел результаты своей работы в непосредственной близости. Сегодня ему представилась такая возможность. За окопом возле дерева распластался ещё один неподвижный вояка, протянув ноги, обутые в сапоги из коричневой кожи, как и у всех.

А справа и слева разворачивалась рукопашная схватка. Люди кололи друг друга, били, душили, топтали в неистовой сутолоке, орали, кто от ярости, кто от боли. Но там ситуация была уже решена. Грач знал, что это не его дело. Он выбирал новую цель.

В перелеске валялись патронные ящики, а за ним стояли две запряжённые лошадьми военные двуколки. Несколько солдат кайзера, которые находились за окопами, бросились прочь. Одному из них было не суждено далеко уйти. Пуля вошла меж лопаток. Грач щёлкнул затвором, направляя в ствол следующий патрон.

За перелеском виднелись крыши редких домов, прячущихся в зелени крон правее от траектории движения батальона. Над деревенькой поднимался дым. Там уже поработала артиллерия своей опустошающей дланью.

Память подсказывала, что полк ведёт наступление в районе немецкого городка Хохенштайн. Это название, замеченное пару раз на дорожных указателях, прочно засело в голове. Сегодня в полдень батальоны проходили через него, отбивали пыльными сапогами брусчатку пустых, аккуратных улице, любовались мирными домиками с черепичными крышами.

Полк два дня шагал ускоренным маршем, да и сегодня отдыха не дали: подняли рано утром и погнали дальше. Командование велело совершить некий манёвр, о назначении которого нижним чинам знать не полагалось. И люди просто шли туда, куда их вели офицеры, гарцующие на лошадях среди безликого строя. Никто тогда не знал, с чем предстоит встретиться буквально через несколько часов. Солдаты ещё не видели смерти, дышали легко, уверенно смотрели в будущее. Путь многих из них окончился на только что пройденном поле.

— Германы бегут! — заорал кто-то от радости.

— Бей их, братцы! — вторили ему с другого фланга.

Несколько человек запрыгнули в окоп, другие залетели в рощу и принялись подгонять отступающего врага винтовочным огнём, стреляя кто с колена, кто стоя.

— Четвёртая рота, вперёд! За мной! Шагом! — командовал тот же молодой офицер, который повёл солдат в штыковую атаку. Его Грач тоже хорошо знал. Это был поручик Лысовский — один из четырёх офицеров роты. Он принял на себя командование после ранения капитана, выжил в резне и теперь требовал продолжать наступление.

— Первая рота! Вперёд! — прокричал другой, незнакомый офицер.

— Вторая рота — за мной, вперёд! — требовал ещё кто-то.

Солдаты уже не понимали, где чьё подразделение, и больше не пытались держать строй. Роты перемешались, бойцы следовали не за своими офицерами, а за теми, кто оказывался ближе. Озверевшая человеческая лавина растоптала врага и, преодолев канавку с трупами, продолжила катиться вперёд.

Победа воодушевила людей, а пролитая вражеская кровь раззадорила, и они пёрли напролом, забыв о раненых товарищах, корчившихся в траве позади, о мёртвых телах, застывших среди летних цветов и коричневых пятен воронок.

Над головой шумели кроны деревьев, ненадолго укрывших солдат от жаркого августовского солнца. Дальше простиралась очередная поляна, поросшая кустами, левее серели крыши деревенских домиков.

Эта картина могла бы показаться вполне мирной, если бы не военные двуколки, не тела, лежащие тут и там, не дым, поднимающийся к небу, под которым в громовых раскатах разворачивалась баталия. Война только пришла в эти края, она ещё не успела изуродовать всё на своём пути, но работа уже велась.

Солдаты до сих пор надеялись, что вернутся домой к Рождеству, хотя первые артобстрелы и первые потери подавили приподнятый дух. И только Грач твёрдо знал, что мало кто из окружающих его лиц переживёт осень. Кадровый состав русской армии растает в первые месяцы войны, его место займут плохо обученные, плохо вооружённые, немотивированные новобранцы, которые будут тысячами сгорать в жерле мировой бойни.

И первая трагедия постигнет русское войско совсем скоро, в Восточной Пруссии, где примерно в середине августа будут уничтожены два армейских корпуса.

Грач лишь в общих чертах представлял события тех дней, он никогда глубоко не копался в истории, поэтому точно не знал, какая судьба постигнет подразделение, где служил Никита Родионов, и тем более не понимал, где находится этот Хохенштайн, под которым дрался полк, ведь такого названия он не слышал ни разу в жизни.

Но одно Грач понимал твёрдо: он вряд ли долго продержится в этой мясорубке. От него зависит не так уж много, пока он шагает в полный рост в пехотной цепи прямиком на пули и штыки врага. По хорошему, следовало убедить начальство в том, чтобы оно дало ему свободу действий, и продолжить делать то, что умел лучше всего, но велик ли был шанс, что какой-нибудь капитан или полковник послушает простого рядового?

Обо всём этом Грач думал, пока в очередной раз перезаряжал винтовку. Вторая пустая плашка обоймы отправилась в висящую через плечо сухарную сумку. Патронов становилось всё меньше. Вспомнилось, что в ранце под чистыми портянками и прочим солдатским барахлом лежали запасные пачки. Значит, пока беспокоиться рано.

Грач выбрался из окопа одним из последних и присоединился к движущейся шагом цепи. Он по-прежнему плёлся в заднем ряду, тщательно осматривая местность и выискивая цели.

На пути пехоты, за поляной и яблонями белел длинный одноэтажный, оштукатуренный дом с высокой крышей. Крестьянская телега на двух больших колёсах, брошенная посреди двора, напоминала о мирной жизни, тёкшей здесь совсем недавно. Далёкая канонада громовыми раскатами гудела над просторами. В воздухе стоял запах гари.

Цепь почти добралась до декоративной ограды, сложенный из грубого, необработанного булыжника. И в этот момент из-за длинного дома, огибая его с двух сторон, вывалилась плотная шеренга цвета фельдграу. Она шагала под каркающие команды офицеров, заполнив собой всё пространство между постройками.

При виде противника цепь германцев остановилась. Раздалась команда, и над деревней прокатился могучий залп десятков ружей. Рядом с Грачом упали сразу три солдата, один из которых заголосил в испуге:

— Братцы, ранило меня!

Грач бросился к ограде и спрятался за ней, как и все, кто остался на ногах. Рядом жались два вываленных в земле рядовых, на бледных лицах которых читалась растерянность, и младший унтер-офицер, ошарашенный не меньше прочих. Враг был совсем близко, около сотни шагов разделяли две противоборствующие стороны. Солдаты кайзера продолжали вести огонь, и пули зачиркали о камень оградки, за которой едва помещался присевший на корточки человек.

Под свинцовым дождём тело сжалось в ком дрожащего мяса. Оно никак не желало покидать укрытие, но разум понимал, что иначе невозможно сделать ни единого выстрела, и враг беспрепятственно пойдёт в штыковую. «Не так всему следовало случиться, — с досадой подумал Грач. — Что я вообще здесь делаю? С какой стати я, как идиот, должен лезть под пули?»