Грач. Том 1. В дыму Восточной Пруссии (СИ). Страница 22

Оставшиеся четыре солдата поддержали унтера гоготом, а один из них — молодой, высокий, с близко посаженными глазами на угловатой физиономии — добавил нагловатым фальцетом:

— А я давеча две дюжины настрелял. Што, не веришь?

— Да брешешь, Игнатьев, — крикнул весело плюгавый мужичонка с усами на небритой, мятой харей.

— А хоть бы и так! Та он вон ещё пуще брешет!

— И что две? Я так и три дюжины настрелял, — не унимался Горелов. — И ещё четыре — штыком заколол. Так не хош?

— Дело ваше, господин взводный, — тихо проговорил Грач, сохраняя стоическое спокойствие и давя на корню непроизвольно зарождающуюся злость. Конечно, тридцать с лишним убитых за час солдат противника Грачу и самому казались чем-то невероятным, но война здесь велась совсем не так, как в его время, это и обусловило столь феноменальный результат.

Недоверие сослуживцев, с одной стороны, понять было можно. Когда парень, не отличавшийся прежде меткостью, вдруг заявляет такие числа, это выглядит крайне подозрительно. С другой стороны, если бы деревенские остолопы хоть чуточку разбирались в военном деле и имели бы в головах немного мозгов, возможно, такая реакция не последовала бы.

— Моё дело, значит… А чего ж тогда бежал, раз один всё наступление германское остановил? — продолжал ёрничать Горелов.

— Не было возможности продолжать работать. Враг подобрался слишком близко, — Грач никак не отреагировал на колкость и манипуляции унтера. Он привык подчинять свои чувства некой рациональной необходимости, но не думал, что придётся это делать в таких обстоятельствах.

— Да неужто! И что ж не перестрелял их, а? Тогда сразу к егорию приставили бы.

— Не было возможности. Враг заходит с фланга, я отправился предупредить ротного.

— Слушай, Родионов, ты дурака-то из меня не делай. У меня с такими разговор короткий. Зубы тебе однажды повышибаю. Ты у меня не забалуешь. Если окажется, что и насчёт ротного соврал, то, считай, доигрался.

— Германцам зубы повышибайте, господин взводный, — Грач всё-таки съязвил в ответ на непрекращающиеся издёвки, как ему показалось, достаточно безобидно.

— Та-ак… Это ещё что такое? Язык больно длинный? Ты что себе позволяешь, пёсья морда? — унтер двинулся на Грача, но тот поднял винтовку, которую держал всё это время перед собой. Слова словами, но вот побои он терпеть не собирался, хотя и плохо понимал, какие будут последствия.

Ссора, начавшаяся как лёгкая словесная перепалка, грозила обернуться серьёзными проблемами. Унтер, очевидно, считал нормой бить морду не понравившемуся солдату, а рядовой не имел права угрожать оружием взводному. И что самое паршивое, происходило это при свидетелях. Четверо бойцов наблюдали за событиями и скалились, видя в издёвках над сослуживцем лишь забавное представление, но едва запахло жареным, ухмылки быстро стёрлись и их лиц.

Грач не мог нажать спуск — только не здесь, не при всех. Но и подпускать к себе унтера тоже не собирался.

— Стойте, — произнёс он тихо.

— Ты чего это творишь, супостат? — Горелов остановился, и его тяжёлое, землистое лицо исказилось удивлением. — Ты чего удумал, собака? Оружие опустил!

— Отойдите, господин взводный. Опущу.

— Ты совсем ополоумел, олух? Да я тебя… Да за такое… под суд пойдёшь! — унтер сжал кулаки и двинулся на Грача, пока штык не упёрся тому в грудь. — Смирно! Смирно, я сказал!

Унтер ревел разъярённым зверем, нависая над Грачом, но тот по-прежнему не мог выстрелить. Пока ситуация не вышла из-под контроля, её ещё можно спустить на тормозах, особенно если подпоручик займёт сторону Грача. Но если указательный палец дёрнется, и унтер упадёт с пулей в туловище, пути назад не будет.

В этот момент наверху раздался быстрый топот, отвлёкший Горелова. Кряхтя и сопя, в подвал спустился запыхавшийся Вася и выкрикнул:

— Господин взводный! Ротный сказал, нам надо на левый фланг! Срочно! Нас германы обходят!

— Вот же холера! — прохрипел Горелов. — Все — за мной!

Зашуршала, забряцала амуниция. Разбилась бутылка, задетая сапогом. Солдаты, толкаясь и матерясь, полезли из подвала. Грач опустил оружие и последним вскарабкался по лестнице. В это время снаряд разорвался совсем близко, и весёлым перезвоном посыпались на пол стёкла.

— Взвод, за мной, бегом! — хрипло проорал Горелов, выскакивая во двор.

Солдаты повскакивали с земли и высыпались со двора вслед за командиром. Горелов в мгновение ока из бестолкового задиры превратился в храброго вояку, рвущегося в бой. И Грач бежал по улице вместе со всеми, досадуя на то, что снова оказался в строю. А взводный даже не спрашивал, куда идти. Он повёл людей влево по улице, не думая о том, что враг может поджидать засадой на пути.

Стоило выбраться со двора и пробежать шагов сто, как впереди показались серые мундиры. Германцы продвигались по улице от центра города, причём совершенно беспрепятственно.

— Стоять! Взвод — цепь! — зачем-то приказал Горелов, совершенно не понимая, сколь затруднительно провести такой манёвр на узкой улице. Но всё военное дело для него ограничивалось лишь набором стандартных приказов. — Частыми — начинай!

— К заборам! К заборам жмитесь! — закричал Грач и встал на колено с краю улицы в тени дерева, подняв прицел винтовки на уровень глаз.

Противник открыл огонь первым. Один из впередиидущих солдат качнулся, развернувшись от удара в левую часть тела, и упал в пыль. Остальные инстинктивно попадали на залитую солнцем дорогу. Горелов, осознав, что его никто не слушается, тоже закричал «ложись» и плюхнулся пузом на грунт. Ответный огонь прокатился над улицей резкими хлопками.

Грач понимал, что находится на линии огня, пусть и в тени, но местность, где германцы подловили взвод, оказалось настолько неудачным, что другого выхода не было. Длинная улица, тянущаяся до самой ратуши, простреливалась насквозь.

Расстояние было небольшим, и Грач навскидку поразил одного из германских солдат, который, словно специально, повалился поперёк дороги, создав что-то вроде бруствера для остальных. Противник находился в таком же положении, что и русские. Прямой коридор улицы стал смертельной ловушкой для обеих сторон.

Пули пробежались по дороге, подпрыгнули фонтанчики земли. Одна звякнула обо что-то железное, другая угодила в лежащего впереди солдата, и тот прерывисто, жалобно застонал.

Грач понимал, что на других рассчитывать не стоит. В стрессовой ситуации меткость обычно резко падает. Победу придётся вырывать у врага самостоятельно. Прицельным огнём с короткой дистанции он запросто положит значительную часть того небольшого отряда, перекрывшего путь взводу. Но пули жужжали рядом, и когда очередная сколола кору ближайшего дерева, холодное осознание близкой смерти пронзило Грача, и он, произведя наугад второй выстрел, упал лицом в дорогу. Никакая военная теория не учила тому, что надо сидеть на открытой местности под градом свинца, хотя в начале двадцатого века, возможно, это считалось обычным делом.

Заметив каску с шипом, торчащую над лежащим поперёк дороги убитым германцем, Грач поразил её. Но из положения лёжа стрелять было ужасно неудобно, он почти ничего не видел. Другие солдаты, оказавшиеся впереди, распластались в тёплой дорожной пыли и мешали обзору.

Не выдержав плотного огня, несколько германцев поднялись с дороги и бросились в сторону. Заметил это и Горелов:

— Они отступают! — заревел он во всю охрипшую глотку. — Взвод — за мной! За мной! Хорош лежать! Вперёд!

Унтер поднялся первым, и взвод, воодушевлённый хорошей новостью, последовали за ним. Но четверо не пошли: ужаленные свинцовыми пчёлами, они остались на дороге.

«Да что ты будешь делать? Опять в штыки», — с досадой подумал Грач, не забыв наградить унтера несколькими непечатными эпитетами, и осторожно, пригнувшись, последовал за подразделением.

Слева по улице торчал бугор, засаженный клёнами. Там и рассредоточились серые мундиры, заняв высоту. Ружейный шквал грянул в лицо наступающим, но никто из хоть не упал, хотя огонь вёлся чуть ли не в упор.