Грач. Том 1. В дыму Восточной Пруссии (СИ). Страница 14

Следом ковылял подпоручик Семёнов. Этот рослый, щекастый малый с едва почерневшими усиками был бледен и перепуган, как и все, он даже не пытался останавливать драпающих солдат. Бинт на его на голове посерел от грязи и сполз на левый глаз. Взбираясь на берег, Семёнов повалился. Грач протянул ему руку и затащил подпоручика на вершину.

Левее через камыши придирались другие солдаты. А хлопки и тяжёлые удары остались где-то позади на цветущей поляне, ископанной снарядами и заваленной трепыхающейся человеческой плотью. «Ушли. Наконец-то ушли. Здесь потише», — понял Грач.

— Давай, подпоручик, давай, не падай духом, — поддерживая офицера под руку, Грач повёл его вслед за остальными. — Ранены?

— Нет, всё нормально, — отстранив Грача, парень стянул с головы надоевший бинт, под которым чернела запёкшаяся ссадина. — Я — сам… Дальше сам… Спасибо, солдат. Всё в порядке…

Он сделал два шага, согнулся и выблевал желудочный сок.

— Пойдёмте, надо найти своих, — Грача тоже подташнивало из-за контузии, но не слишком сильно. А в голове мельтешила досадная мысль: «И что пёрлись сюда? Теперь, вот, бежим…»

В сумеречном лесу народу оказалось много. После долгого бега они валялись под деревьями в полном психическом и физическом истощении. Солнечные лучи больше не просачивались под хвойные кроны, лишь небо серебрилось в прогалах ветвей, а земля укуталась тенью, становящейся с каждой минутой всё чернее.

Подпоручик Семёнов присел под сосной. Возле поваленного, замшелого дерева устроились несколько солдат, двое из которых забинтовывал третьему пробитую насквозь руку.

— Полегче, ребята, полегче, чёрт вас дери! — ругался тот, чуть не плача от боли.

Грач повалился рядом с компанией, скинув предварительно ранец, винтовку и шинельную скатку. Мышцы немели, ноги и спину ломило, крупная тряска рук становилась неконтролируемой. И только могучая внутренняя воля до сих пор удерживала его от беспросветной паники.

— О, гимназист! Живой, — проговорил парень, сидящий справа. Это был тот самый белобрысый солдат, который совсем недавно спас Грача.

— Тут уж сам не поймёшь, живой ты или нет.

Солдат хмыкнул:

— Ну, брат, вроде ты не похож на покойника. А их я сегодня повидал с лихвой.

— А чувствую себя так, будто меня три раза убили, — Грач потёр ссадину, кровь из которой присохла на щеке.

— Контужен?

— Да.

— Тебе в лазарет надо.

— Смеёшься? И где он?

— В тылу, вестимо, где же ещё.

— Ясен хрен. Тебя как звать?

— Данила.

— Грач… То есть, Никита. Можешь звать Грач. Это… прозвище.

— Странное прозвище.

Грач полез в сухарную сумку, достал галеты и сухари:

— Угощайся.

— О, откуда у тебя? Неужели приберёг? А это что? Германские, что ли? — Данила обратил внимание на немецкую надпись на упаковке галет.

— С дохлого германца собрал.

— Ну ты ловкач. Не, вообще правильно, дохлому жрать не надо. Давай.

Солдаты, сидевшие рядом, тоже потянулись за угощением, и пачка галет разошлась по рукам и пропала в голодных ртах. Грач хоть и был одиночкой, но лучше, чем многие, понимал, сколь важна взаимовыручка в армии.

— А что, ребят, так и будем сидеть тут, германа ждать? — поинтересовался кто-то из тех, что расположились поодаль.

— Сил нет идти, — ответили ему.

— Ага, никуда не пойду, — заявил крупный боец с бородой. — Нас то туда гонят, то обратно. И всюду дохнем, как мухи! Хватит с меня! К дьяволу! Это — не война, а чёрт знает что!

Небо продолжало гудеть. Лес утопал в потёмках. Надо было двигаться дальше, но единственным офицером поблизости оказался подпоручик Семёнов, а тот никакой инициативы не проявлял. Грач поднялся, подошёл к Семёнову, присел на корточки рядом с ним, произнёс негромко:

— Господин подпоручик. Если германцы будут наступать, нас всех тут возьмут тёпленькими. Собирайте роту и командуйте.

Семёнов смотрел в одну точку бездумным взглядом ушибленного по голове человека. Он был слишком молод и не понимал, что делать; шок и пережитый только что ужас подкосили его решимость. Каких-нибудь пару месяцев назад этот малый выпустился из училища и сразу попал в жернова войны, где ему предстояло быстро повзрослеть.

— Я не знаю… Где поручик Лысовский? Ты видел? — безразлично зашевелил языком Семёнов.

— Не видел я поручика. Теперь вы командуете ротой. Возьмите себя в руки.

Семёнов хотел что-то ответить, но слова застряли во рту.

— Давайте же! Не я же буду командовать, — Грач чувствовал растущее негодование. Он бы и взял ситуацию в свои руки, но на его плечах отсутствовали лычки, а подпоручик пребывал в прострации и ничего делать не хотел.

Однако последние слова подействовали на молодого офицера отрезвляюще. Он посмотрел мутным взором на Грача, кивнул. Поднялся на ноги, оправил китель, прокашлялся и выкрикнул так громко, как мог:

— Четвёртая рота — ко мне! Кто из четвёртой роты?

В полумраке послышался ропот:

— Шо, опять?

— Ночь же, куда идти? Ни рожна не видно!

Грачу порядком надоело безволие сослуживцев. В лесу под боком у германца он ночевать не собирался. По-хорошему следовало занять оборону или отступить туда, где будет легко это сделать. Лес неплохо подходил для работы: видимость небольшая, зато можно найти укрытия.

— Давай-давай, мужики, не рассиживаемся! Сейчас германцы придут, нас всех перебьют к чертям! — произнёс Грач, поддерживая подпоручика словом.

Он чувствовал на себе враждебные взгляды и понял, что зря ввязался. Германец шрапнелью не убил, а свои пристрелят. Все устали и озлобились. Кто-то мог на нервах спустить курок. Спасало одно: люди, лишившись воли, сами не знали, что делать, им требовалась крепкая рука, чтобы собрать в охапку и потащить туда, куда надо. Сильный офицер быстро поднял бы их, но подпоручик Семёнов таковым не являлся.

— Это ж наш подпоручик! — воскликнул кто-то в лесу, и Грач узнал голос Филимонова. — Давай, братцы, собрались! Идти надо. Не в лесу ж ночевать!

— А куда идти-то? — спросил ворчливый голос Блохина, которого было трудно перепутать с кем-либо другим.

— Да вон дорога рядом. По ней к деревне выйдем.

Весть неожиданным образом взбодрила людей. Охая и кряхтя, бойцы поднялись, взвалили на себя ранцы и шинели. Семёнов приказал следовать за собой, и народ потащился за ним через заросли к узкой колее, петляющей меж сосен. Её едва заметили в надвигающейся ночи.

Солдаты отступали, провожаемые германской артиллерией. Среди остатков роты брёл и Грач, толкая себя вперёд и пытаясь мысленно отвлечься от нарастающей усталости и боли во всём теле. Опять вспомнилось прошлое, но не своё, а гимназиста Никиты, загнанного превратностью судьба в леса Восточной Пруссии.

Когда Никита угодил в армию, его отправили в кадровую часть, а не в запас, как многих. Большинство тех, кто попадал в пехоту, были крестьянами, порой не имевшими за плечами и трёх классов церковно-приходской школы. Молодой человек, считавший себя образованной и просвещённой личностью, чувствовал себя в таком коллективе белой вороной. Поначалу он надеялся попасть в писари, но, поговаривали, что в штаб брали лишь по чьей-то протекции, за которую ещё следовало заплатить, а денег ни у него, ни у родителей на это не было.

Армия для Никиты прежде представлялась чем-то сродни тюрьме, и его ожидания полностью оправдались. Однообразные, кажущиеся совершенно бессмысленными строевые занятия, скудная пища, дежурства, приказы и придирки фельдфебеля и взводного, бесправие личного состава — всё это опостылело уже в первый месяц казарменного существования.

Никите тяжко давалась дисциплина, стрелял он плохо, усердия не проявлял, из-за чего часто нарывался на внеочередные наряды и на стояние под ружьём. Рукоприкладство в роте считалось обычным делом. Что фельдфебель, что старший унтер-офицер Горелов отличались вздорным нравом и тяжёлым кулаком. И хоть Никита старался не нарываться лишний раз на гнев этих «господ», один раз всё-таки получил по зубам, когда задумался о чём-то своём и не успел отдать честь унтеру.