Грач. Том 1. В дыму Восточной Пруссии (СИ). Страница 10

Когда Никите исполнилось тринадцать, мать вступила в брак повторно. Её избранником оказался башмачник Фёдор — бывший унтер-офицер, участник русско-турецкой войны, вышедший из-за ранения в запас. Он был старше матери лет на пятнадцать, хромал на правую ногу и постоянно курил трубку. Он владел обувной мастерской, над которой располагалась квартира из четырёх комнат, куда Родионовы вскоре и переехали.

Возможно, такой шаг матери был продиктован сугубо практической необходимостью вырастить сыновей в человеческих условиях, по крайней мере, в памяти не осталось ничего такого, что свидетельствовало бы о неких тёплых чувствах между ней и Фёдором. Тем не менее поначалу тот нравился Никите. Отчим иногда угощал его и Антона леденцами и часто рассказывал о войне, что вызвало у братьев живой интерес. Время то вполне можно было назвать светлой полосой.

Но хорошее имеет обыкновение быстро заканчиваться. Со временем отчим всё меньше и меньше уделял внимание пасынкам. Старшего он устроил к себе в мастерскую, но они не сошлись характерами. Брат жаловался, что Фёдор постоянно придирается и, в конце концов, сменил работу. Никита же продолжал посещать гимназию, и это башмачнику тоже не нравилось, поскольку тот считал преподаваемые там науки бесполезными. Мать наотрез отказывалась забирать сына или переводить его в другое учебное заведение, на том и сошлись.

Настоящие проблемы начались спустя года два совместной жизни. Дела в мастерской шли неважно. Фёдор часто находился в подавленном состоянии, заявлялся домой злым, выпивал, много времени проводил в компании приятелей за карточной игрой, теряя и без того тяжело достающиеся деньги.

Регулярно разгорались скандалы. Мать попрекала мужа бессмысленными тратами, а тот злился пуще прежнего и порой колотил её. Никита боялся таких ссор. Он закрывался в комнате и молился на образок. Поутру, протрезвев, Фёдор чуть ли не ползал на коленях перед супругой, прося прощения и уверяя, что такое больше не повторится, однако обещания своё он рано или поздно нарушал.

Антон, которому к тому времени уже исполнилось восемнадцать, как-то раз не стерпел и сам набросился с кулаками на «дядю Федю», ударившему в очередной раз мать в порыве пьяной злобы, и поставил отчиму фингал. После этого случая Антон больше не мог жить в квартире, собрал вещи и отправился в Петербург на заработки.

Никита завидовал брату. Он тоже мечтал вырваться из опостылевшего дома, провонявшего перегаром и обувной ваксой. Хотелось свободы. Он думал, что Антон в столице скоро начнёт хорошо зарабатывать, станет важным человеком, ведь там совсем другая жизнь и много возможностей.

В гимназии же Никите не нравилось. Уроки были скучны, а строгие учителя и постоянные зубрёжки латыни и закона Божьего надоедали до смерти. Светлые пятен в той жизни появлялись редко. Бесконечная рутина угнетала, усталость накапливалась. На уроках он сталкивался с безжалостными преподавателями, а дома видел лишь замученную бытом мать и пьяного отчима.

Были, правда, в гимназии два приятеля, с которыми Никите нравилось общаться на переменах или по дороге домой. Один из них подсадил его на стихи. Поэзия в те времена считалась модным явлением: поэты и художники были в почёте среди молодёжи, многие печатались в журналах. Для Никиты стихи стали способом вырваться из мрачных будней, уйти хотя бы ненадолго из гнетущей действительности. Вначале он просто читал всё, что попадалось на глаза, а потом и сам осмелился начеркать свои первые вирши.

Кроме того он считал себя вольнодумцем, хотя старался это не демонстрировать лишний раз, боясь, что его отчислят с волчьим билетом, а если и выражал свои мысли, то лишь в кругу всё тех же двух приятелей.

К окончанию гимназии Никита уже не мечтал идти путём брата. Антону в Петербурге приходилось несладко. Он редко писал письма, но в них высказывался весьма нелестно о столичной жизни: писал про тяжёлое положение фабричных рабочих, про двенадцати-четырнадцати часовой рабочий день и отсутствие выходных, о произволе начальства и штрафах за любой пустяк.

Антон, хоть и покинул дом несколько лет назад, до сих пор снимал лишь койку в комнате, где проживали сразу шестеро рабочих в крайне стеснённых условиях, причём один — с семьёй, но иначе выжить было невозможно: аренда стоила дорого, и ему пришлось бы голодать, вздумай он поселиться отдельно, и уж тем более не смог бы отправлять деньги матери.

Никита по-прежнему мечтал стать «вольной птицей», однако на Антона больше не ориентировался. Он пробовал писать стихи в журнал — их не печатали; думал поступить в университет — у семьи не было денег, да и отчиму не понравилась затея. Тот, казалось, всем своим разумением ненавидел людей образованных и всякого, кому удавалось добиться чуть большего, чем он сам.

После гимназии Никита долго не мог никуда приткнуться, пока, наконец, его стараниями матери не взяли помощником приказчика в галантерейную лавку. Там он торчал с утра до вечера каждый день за небольшие деньги, которых мало на что хватало, и продолжал мечтать о неком великом будущем. Хозяин неплохо к нему относился и иногда давал поблажки, к тому же здесь не требовалось постоянно что-то зубрить, как в гимназии, и жизнь молодому человеку показалась не столь ужасной. А вскоре у тёти — сестры покойного отца — освободилась комната, и Никита за небольшую плату переехал туда, чему был несказанно рад.

Находясь постоянно при книгах, Никита имел возможность почитывать в свободное время. Поначалу это были всё те же стихи, но позже он переключился на более серьёзную книгу, в том числе философию. Знакомство, пусть и поверхностное с философами эпохи Просвещения дало ему веский повод мнить себя интеллектуалом и мысленно возвышаться над окружающими.

И надо же так было так повернуться судьбе, что Никите выпал жребий пойти в армию, о службе в которой они даже не помышлял, искренне веруя, что чаша сия его минует. Его определили в пехотный полк, расквартированный в Смоленске. Это случилось как раз осенью тринадцатого год…

Разведчики брели среди редких зарослей, то и дело теряя друг друга из виду. Противник по-прежнему никак себя не выдавал, но Грач сохранял бдительность, понимая, что каждый куст, каждая канава может таить засаду.

Спустился к реке, где застыли берёзки в белых нарядах, шелестя мелкими листьями. Речка оказалась крошечной, по колено, и Грач перебрался через неё по пояс в воде, заодно набрал воды в почти опустевшую флягу. До его ушей донеслись далёкие голоса и едва уловимый запах дыма. Леса, раскинувшиеся на пути, прятали множество народу. Он не слышал, на каком языке говорили, но сомневался, что там — свои.

Чёрная птица взмыла с поляны, сделала круг над головой разведчика и упорхнула за лес. Вроде бы не было ничего необычного, но внутри возник некий диссонанс от этой внезапной встречи. «Тёзка?» — подумал Грач, провожая взглядом исчезающую в небе точку. Он не верил в знаки, но сейчас остановился и прислушался.

Деревья зелёными кучами загромождали обзор, ноги путались в высокой, нехоженой траве, обрызганной пёстрыми красками полевых цветов. Надрывались кузнечики, разразившись под вечер сумасшедшим верещанием. Кроме них и ухающего гула вдали не было слышно ничего.

За зарослями что-то мелькнуло. Грач моментально распознал присутствие постороннего. Это мог быть зверь, прошмыгнувший в кустах, или враг, прочёсывающий местность.

Курощупов продирался справа по труднопроходимому участку, немного отстал, огибая прибрежные заросли, и оказался недалеко от Грача. Своими необдуманными, неумелыми действиями парень мог выдать их обоих.

— Тс, — Грач приложил палец к губам.

— Что такое? Германцы? — спросил громким шёпотом Курощупов. В его напряжённых жестах и словах сквозил страх. От былой задиристости не осталось и следа.

— Тс-с, — Грач замахал рукой, показывая, что надо пригнуться и сам сделал то же самое.

Две серые фигуры мелькнули за скоплением берёзок. Детали разглядеть не получалось, но форма, очевидно, была чужая. Грач замер, почти перестал дышать. Он видел врага, а тот его пока не замечали, а слышать мешал далёкий, но постоянный звук канонады. Судя по всему, неприятельские солдаты двигались к реке, навстречу русским частям.