Шепот кружевных берез. Страница 3

– А еще какие правила имеются? – спросила Снежана.

Отчего-то ей было очень интересно.

– Да они простые, – махнула рукой горничная. – На одном дереве нельзя делать больше одного отверстия. Если сока нужно много, то лучше использовать другие деревья. Свежий березовый сок нужно выпить в течение суток, максимум двух. Он очень быстро портится, так что из емкостей для сбора его лучше сливать раз в час и уносить в холодильник.

– Да как же его можно успеть выпить в течение суток? – изумилась Снежана, вспомнив десятки пятилитровых бутылей, развешанных на деревьях. – Его же так много.

– Папа его собирает в течение дня, а вечером перерабатывает все, что осталось. Разводит с сахарным сиропом, добавляет лимон или апельсин и закатывает в стерилизованные трехлитровые банки. Я ему помогаю, – охотно пояснила девушка. – Кстати, получается намного вкуснее, чем чистый сок. Он же такой своеобразный, на любителя.

Снежана машинально облизала липкие губы. Да, действительно своеобразный. Не факт, что дети будут пить.

– Я вам и переработанный попробовать принесу, – тут же пообещала Вероника. – Главное, помните, что мутнеющий сок или там с осадком пить не рекомендуется. Это признак, что он испортился.

– Я запомню, – пообещала Снежана.

– Я побежала, – Вероника подхватила пылесос. – Сок завтра принесу, не забуду. Но если захотите до этого, так можете в роще отлить немного. Папа не рассердится.

Горничная ушла, а Снежана, оставшись одна, быстро переоделась, умылась, избавляясь от березовой липкости, и поспешила в ресторан, где ее уже ждали мама и дети. А в рощу она пойдет еще. Вот уложит детей на дневной сон, прихватит блокнот и карандаш и отправится туда, чтобы сделать зарисовки для будущего кружева. Если повезет, то получится новая коллекция. Снежана уже и название для нее придумала. «Шепот кружевных берез».

Идеальная картинка семьи, той, какую я хотел бы иметь и какой у меня никогда не было, сложилась в голове, когда мне исполнилось пять лет. Я до сих пор помню момент, когда я впервые отчетливо это понял. Мама тогда оставила меня у подъезда, забрав из детского сада. Она была, по обыкновению, пьяна. Не настолько, чтобы воспитательница не отдала меня ей, да и с моей боевой мамой она обычно старалась не связываться. Совсем чуть-чуть. В этой стадии опьянения она обычно бывала добра и слезлива. Часто гладила меня по голове и называла деточкой.

По дороге домой мы зашли в магазин, где мама купила шкалик. В моей детской голове отметилось, что у нее откуда-то появились деньги, которых могло хватить на калач с изюмом, вожделенное лакомство, перепадавшее мне нечасто. Но калач мама покупать не собиралась, правда, заметив тень сожаления, мелькнувшую на моем лице, она кинула на прилавок, где торговали соком в разлив, спичками и всякими мелочами, пять копеек, и купила мне петушка на палочке.

Всю дорогу домой я сосредоточенно его облизывал, раздумывая, покормит меня мама вечером или придется довольствоваться садиковским полдником, и в целом, жизнь казалась мне почти сносной, пока у подъезда я не увидел дядю Валеру, маминого ухажера, который частенько захаживал к ней с водкой и немудреной закуской.

Дядю Валеру я не любил, потому что с его приходом меня всегда выгоняли из нашей маленькой дворницкой на улицу, причем, независимо от погоды. Хорошо, если дело было летом, тогда я мог присоединиться к играющим во дворе ребятам, которые меня, шкета, брали в компанию неохотно, но и не прогоняли. Жалели из-за мамы. В мороз или в дождь приходилось мерзнуть на улице в одиночестве примерно в течение часа, пока не закончатся доносящиеся из дворницкой охи и стоны.

Когда они заканчивались, я мог возвращаться домой, однако в теплую погоду я не торопился, потому что после обжиманий на кровати мама и дядя Валера усаживались за стол и принимались глушить водку. Ту, что была у мамы, и ту, что он приносил с собой. Иногда мне перепадало нехитрой снеди со стола: вареной картошки с луком и черным хлебом, селедки или копченой скумбрии, которую я и вовсе почитал за деликатес.

Но чаще дядя Валера велел не путаться под ногами, чтобы не получить леща. Пару раз я, и впрямь, попадал под горячую руку, поэтому предпочитал по максимуму возможного оставаться на улице. Бежал я не из-за тумаков и подзатыльников, бил дядя Валера не сильно, больше для острастки, а из-за острой обиды на никогда не заступающуюся за меня маму. Между мной и дядей Валерой она всегда выбирала не меня.

В тот день, о котором я говорю, было довольно тепло. Стоял конец мая, детворы во дворе много, мальчишки играли в футбол, но среди них, к своему огорчению, заметил Мишку из первого подъезда. Отчего-то он сильно меня не любил, никогда не позволял присоединиться к их компании, а еще, что гораздо хуже, все время обзывал мою маму. Звучали слова «синь», «пьянь», «за чекушку любому даст». Что именно мама даст, он не уточнял, а я не переспрашивал, потому что слишком хорошо знал, что за чекушку мама отдаст что угодно.

В общем, при виде Мишки я решил ретироваться в соседний двор, где меня никогда не обижали. Там на первом этаже во втором подъезде жила бабушка Сильвестровна, частенько выносившая мне черный хлеб с солью, а то и сухарь с изюмом. Она тоже что-то говорила про мою мать, называя ее непутевой, но от Сильвестровны это было слышать не так обидно, как от Мишки, да и сухарь пах слишком умопомрачительно, чтобы от него отказываться.

Сильвестровны во дворе не оказалось, зато у первого подъезда стояла машина, из кузова которой выгружали вещи. На лавочке мальчик примерно моих лет грыз большую грушу. Я откуда-то знал, что это именно груша, хотя никогда ее не пробовал. Он сидел на лавочке, ел грушу, болтал ногами, и я не мог отвести от него глаз.

Высокий солидный мужчина в военной форме командовал снующими туда-сюда солдатами, разгружающими машину. Из подъезда вышла женщина, молодая, очень тоненькая и красивая, подошла к мальчику на скамейке и нежным движением вытерла липкую от груши щеку белоснежным носовым платком, обшитым кружевом. А потом заметила меня, наблюдавшего за ними с безопасного расстояния.

– Малыш, – позвала она и начала озираться в поисках взрослых, с которыми я мог прийти. В ее понимании такой маленький ребенок не мог оставаться на улице в одиночестве. Ну да. Она ничего не знала про дядю Валеру и шкалик водки. – Ты чей?

Интонация у нее была ласковая и совсем не страшная, так что я рискнул подойти поближе.

– Как тебя зовут? – спросила она, и я назвался, потому что в детском саду нас учили быть вежливыми.

– А я Мария Сергеевна, тетя Маша. Тебя одного отпускают гулять? Ты в этом доме живешь?

Я сказал, что да, отпускают, и нет, в соседнем. Это ее, признаться, сильно удивило.

– Как же тебя мама отпускает одного? – спросила она. – Неужели тут так безопасно?

Последний вопрос предназначался не мне, а мужчине, руководящему грузчиками. Тот повернулся к Марии Сергеевне с немного недовольным лицом, бросил раздраженно:

– Именно об этом, Маша, я тебе и твержу уже битый месяц. Это хороший район, и в нем совершенно безопасно.

– Ты же понимаешь, что я не за себя беспокоюсь, а за Мышонка, – с укоризной сказала женщина.

Я удивился, потому что с мышами моя мама боролась нещадно. Во всех углах нашей дворницкой стояли мышеловки, мама регулярно с победным кличем освобождала их от попавшихся мышей и мышат, и беспокоиться о них ей даже в голову не приходило. С некоторым опозданием я все-таки понял, что Мышонком Мария Сергеевна называла своего сына, того самого мальчика, что доел свою грушу, бросил хвостик прямо на асфальт, вытер липкие руки о штаны и требовательно протянул руку, лаконично сказав:

– Еще!

– Хватит, скоро ужинать будем, – Мария Сергеевна отрицательно качнула головой. – Давай лучше мальчика угостим.

Она полезла в сумку, достала оттуда и протянула мне, я глазам своим не поверил, грушу. Чуть меньше той, что грыз Мышонок, но самую настоящую. Я сделал шаг ближе, потом еще один и еще. Груша манила меня, но я никак не мог поверить, что мне действительно ее отдадут.