Можжевельник и шип. Страница 5

Его плечи прикрывала второпях наброшенная блуза из белого шелка, не застегнутая на груди. На коже виднелись остатки золотой краски, осыпавшейся с шеи и щек, размазанной вокруг рта. С черных волос упало маленькое белое перышко.

Я что-то пробормотала – сама толком не поняла, что именно. Мутные глаза Севастьяна смотрели прямо на меня, белки покраснели от лопнувших сосудов. Я вспомнила, как мягко и изящно он приземлялся после очередного прыжка, как облегающее трико обрисовывало рельефные ляжки, как тесно прижимались его бедра к бедрам царевны, – и тут же залилась краской.

Ресницы Севастьяна, до сих пор украшенные искусственными жемчужинками, трепетали, отбрасывая тени на резкие скулы. Кожа у него оказалась такой же бледной и чистой, как костяная рукоять матушкиного гребня, за долгие годы истершаяся об наши с сестрами руки. И от этой мысли я лишь сильнее покраснела.

Даже сейчас, обливающийся потом и воняющий рвотой, он был так красив, что глаз не оторвать.

Но прежде чем кто-нибудь из нас сумел вымолвить хоть слово, дверь снова распахнулась. Из проема выскочил еще один танцор – светловолосый, разодетый в алый костюм слуги-пламени. Он тяжело вздохнул – на холоде его дыхание казалось язычком дыма, – взглянул на Севастьяна, затем на меня и скрестил руки на груди.

– Идем, Сева, – устало позвал он. – Деркач тебя обыскался.

Севастьян выпрямился и тут же поморщился, хватаясь за бок.

– Лешка… – пробормотал он. – Спаситель мой…

Танцор снова вздохнул и, взяв его под руку, аккуратно повел к двери. Походка Севастьяна была нетвердой, и он постоянно заваливался влево.

– Погодите! – позвала я. Вышло слишком громко и визгливо – как чаячий крик. – Вы не можете… ему же сильно нездоровится…

Танцор в красном – Алексей – остановился и оглянулся. Уголки его губ дернулись, но я так и не поняла – раздраженно или насмешливо.

– Ему не то чтобы нездоровится, – ответил он. – Вернее, можно сказать, ему и впрямь нездоровится, но ни вы, сударыня, ни я с этим ничего поделать не сможем. Через часок его вывернет второй поллитрушкой водки, он заснет, а утром его тело как следует ему отомстит.

С этими словами он уволок Севастьяна обратно, и дверь захлопнулась, скрывая их окончательно. Прошло добрых несколько секунд, прежде чем я вспомнила, как двигаться. Желудок крутило, как белье в лохани.

Когда я отыскала сестер, Ундина нахмурилась и шлепнула меня по руке, а Зорька только вздохнула и убрала мне кудри с лица. Но ни одной из них я не стала рассказывать о своей встрече с Севастьяном, так как и сама до сих пор не могла поверить, что все произошло на самом деле.

Пока мы торопливо шагали обратно по Канатчиковой улице, я то и дело косилась на заляпанный подол платья и перепачканный носок туфельки. Перед глазами снова и снова вставало блестящее от пота лицо Севастьяна и его яркие, изумительно синие глаза. Покрасневшие белки напоминали тонкие трещинки на дорогом батюшкином фарфоре. Ума не приложу, как он мог танцевать так восхитительно после полулитра водки. Возможно, Алексей слегка преувеличил. Я сама в жизни не брала в рот ни капли. Может быть, и от целого литра ничего не будет – разве что перед глазами слегка поплывет…

Но, честно говоря, мне в это не верилось.

Когда мы добрались до ворот, они открылись перед нами так легко и бесшумно, что я даже удивилась. Как голодная пасть, с трудом дождавшаяся, когда можно будет заглотить нас обратно. Гоблин перестал жалобно хныкать, Индрик по-прежнему спал. Безглазые вороны на своих ветках даже не шелохнулись.

Наверное, в моей голове должны были лихорадочно закрутиться всякие мысли, должен был напасть страх, такой, чтобы колени задрожали. Но вся дорога через сад прошла практически незаметно – я думала только о Севастьяне, так что всем прочим раздумьям места уже не оставалось. Как будто я вообще забыла, как бояться.

Возможно, так и проявлялась та самая магия, что выманивала сестер из дома? В этот момент она казалась мне почти такой же сильной, как батюшкино чародейство. Как будто город превратился в несмолкаемую песню, льющуюся мне в уши, и если бы мой разум превратился в компас, то лицо Севастьяна стало бы там отметкой «север».

Оказавшись в родной спальне, я дрожащими руками стащила платье и расшнуровала корсет, затем вытряхнула сухие листья и пшеничные колосья из-под покрывала и припрятала их под кровать, где уже тихонько посапывало чудовище. Оно крепко спало, так что алых светящихся глаз я не увидела.

«…А еще говорят, что глаза ему кто-то вырвал и засунул вместо них сливовые косточки…»

Я так резко сжала зубы, что они даже щелкнули. Это просто страшилки из бульварных газет, ничего больше. Вот в это я могла заставить себя поверить: проглотить уверения Зорьки было не труднее, чем прохладную родниковую воду. Единственные чудовища, сохранившиеся в Обле, жили здесь, у меня под кроватью или в нашем саду, и ни одно из них не испытывало тяги к человеческой плоти. Такие чудовища уже давно повымирали.

Я забралась в постель и натянула одеяло до самого подбородка. Я ждала, что после нашей ночной вылазки все тело будет ныть от усталости, а веки нальются приятной тяжестью и сразу же опустятся. Однако ноги казались легкими и восхитительно холодными, еще не забывшими мороз, царящий снаружи.

Уснуть так и не получилось – я продолжала думать о Севастьяне, о его обнаженной груди, покрытой золотом. Мой разум устремлялся обратно: через сад, по темным улицам, к тому переулку, где в болезненно-желтом свете я смотрела в его потное лицо.

И от этих мыслей мои пальцы сами скользнули между бедер, и я принялась гладить себя, отчаянно кусая подушку, чтобы не издать ни единого звука.

Глава 2

Солнечные блики упали мне на лицо, как сухие листья. Я подскочила на кровати аккурат в тот момент, когда по половицам застучали коготки чудовища. Оно выскочило из-под моей кровати и шмыгнуло в коридор – только мелькнул кончик шипастого хвоста.

Часы пробили семь. Я выпуталась из покрывал. Из кудрей вывалилась пшеничная соломинка. Сквозь решетку окна проникали лучи света, озаряя тонкую серую пленку, закрывавшую зеркало, туалетный столик и матушкин гребень на нем. В воздухе танцевали пылинки. Розовые туфельки высовывали носы из неплотно закрытых дверей гардероба, как слепые котята, на каблуках налипла грязь. Чуть выше проглядывал клюквенно-красный шелк, уныло болтались завязки корсета. Во мне снова встрепенулись воспоминания, перед глазами встала позолоченная грудь Севастьяна. Покраснев, я накрепко захлопнула шкаф, запирая и платье, и туфли, и все прочие улики, способные рассказать, чем мы занимались вчера ночью.

На то, чтобы подать батюшке завтрак, у меня оставалось полчаса – куда меньше обычного. Я слишком долго спала, погруженная в сны об Иване и царевне. Я даже не осмелилась поместить себя на ее место – только смотрела, как они кружатся и кружатся, как фигурки в музыкальной шкатулке, как Иван и царевна в моей любимой сказке из батюшкиной книги.

Натянув халат, я поспешила вниз; стук моих босых пяток отдавался глухим эхом. Заодно я проследила путь чудовища – его хвост оставил дорожку в густом ворсе ковра. Видимо, оно уже устроилось на любимом месте под можжевеловым деревом. Оно просыпалось рано, как и наши безглазые вороны. Не знаю, спал ли когда-нибудь огненный змей – его удавалось заметить только краем глаза, но стоило повернуть голову, как он тут же исчезал. Большую часть времени он напоминал черную ленту, забытую в траве. А Индрик и без Зорькиных зелий почти весь день дрых среди побегов лаванды, колышущихся от его храпа. Гоблин до сих пор торчал запертый в сарае.

Ундина наверняка проспит еще часа три как минимум: по воскресеньям к нам клиенты не приходили. Зорька обычно просыпалась от недовольных батюшкиных криков, но не всегда спускалась вниз. Так что по утрам весь дом был в моем распоряжении – целых двадцать комнат, раскинувшихся во все стороны, как крона огромного дуба. Я могла бы пройти по ним всем с закрытыми глазами, касаясь пальцами лишь перил из красного дерева и бахромы абажуров.