Бесценная помощница для орка (СИ). Страница 9

Я открыла первую страницу. Сложные формулы, графики, схемы энергопотоков. Рай и ад одновременно. Я погрузилась в чтение, забыв о страхе, о новом платье, о роскошной квартире. Остался только вызов и знакомый, пьянящий вкус сложной задачи.

Я делала пометки на полях, чувствуя, как его взгляд тяжелеет на мне. Он наблюдал. Оценивал.

Через пятнадцать минут я отложила папку.

— Основная проблема — перегрев сердечника на высоких оборотах, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Инженеры предлагают два решения: усилить систему охлаждения или изменить сплав сердечника. Первое решение ведет к увеличению веса и стоимости конструкции на десять процентов. Второе — рискованно, так как новый сплав еще не тестировался в длительной эксплуатации. Также я заметила расхождение в расчетах КПД на странице семнадцать. Возможно, опечатка.

Воцарилась тишина. Тмаш Агак не двигался, его лицо было непроницаемым. Потом уголки его губ дрогнули в едва уловимой ухмылке.

— Опечатка, — подтвердил он. — Хорошо, что заметили. И анализ верный. — Он встал. — Совещание через полчаса. Будете присутствовать и вести протокол.

— Хорошо, увор Агак.

— И, айна Дор? — он уже почти вышел из-за стола, но остановился. — Вы ведь не завтракали. Можете отлучиться до начала совещания. Буфет на третьем этаже. У нас многие сотрудники им пользуются с утра. Я настаиваю, — приказным тоном добавил он.

Я вышла из его кабинета с бешено колотящимся сердцем и жарким румянцем на щеках.

Я справилась. Первое испытание было пройдено. И я поняла, что боюсь уже не провала, а не оправдать его странной, интуитивной веры в меня.

11. Чертежи

Прошло несколько недель, насыщенных до предела. Я погрузилась в ритм новой работы с головой, и он поглотил меня с такой силой, что я почти перестала замечать смену дня и ночи.

Время моего начальника, Тмаша Агака, было расписано по минутам — встречи с поставщиками, совещания с начальниками цехов, выезды на производственные площадки. Я научилась читать его настроение по тому, как он хлопал дверью кабинета, и уже могла предугадать, какие документы ему понадобятся в первую очередь.

Вся компания, от курьеров до ведущих инженеров, жила одним главным, грандиозным проектом — строительством межконтинентального дирижабля «Цефей» по личному заказу императора.

Это был не просто контракт; это был проект национального масштаба, и цена ошибки была непомерно высока. От него зависела не только репутация компании, но и будущее всей империи в гонке за небесами.

Были, конечно, и другие крупные проекты — модернизация городских дилижансов, новый грузовой маршрут через горный хребет, — но на фоне «Цефея» они блекли.

Не проходило и недели, чтобы в прессе не появлялась новая статья — то восторженная, то скептическая — об этом левиафане. Тмаш лично просил меня следить за всеми публикациями и готовить для него краткий аналитический отчет, который ложился на его стол вместе с утренним кофе.

Свежие номера основных изданий империи доставлялись в приемную еще затемно. Аромат свежей типографской краски стал для меня таким же привычным, как запах утреннего чая. Я приходила на свое рабочее место, пока в офисе было пусто, и быстро, почти машинально, пролистывала газеты, выискивая ключевые слова: «Агак», «Цефей», «императорский заказ».

А сам Агак в эти недели почти поселился на производственной площадке.

Я заметила, что его лицо стало жестче, скулы острее, а в глазах, обычно таких пронзительных, поселилась постоянная тень усталости. Я все реже видела его в кабинете — он врывался, как ураган, чтобы продиктовать на ходу пару срочных писем, молча подписать гору документов, которые я готовила с вечера, и снова исчезнуть с грохотом захлопнувшейся двери, унося с собой запах машинного масла и холодного металла.

Мне же приходилось быть тем центром, через который проходила вся информация. Я была живым шлюзом между его хаотичной энергией и упорядоченным миром документов.

Чертежи, отчеты об испытаниях, сложнейшие расчеты инженеров — все это проходило через мои руки. Я сортировала, систематизировала, готовила сжатые выжимки, выделяя главное, чтобы сэкономить ему драгоценные минуты.

И с каждым днем мне становилось все очевиднее, насколько это все мне… безумно интересно. Не просто как работа, а как вызов.

Я ловила себя на том, что засиживаюсь далеко за полночь, при свете настольной лампы, вчитываясь не в даты и повестки, а в изящные схемы распределения нагрузки на титановый каркас или в сложные формулы расчета подъемной силы нового, революционного газа.

В такие моменты по телу пробегала знакомая азартная дрожь, а в животе возникала та самая волнующая щекотка, которую я прежде чувствовала только тайком, над старыми учебниками брата.

Но я железной рукой держала себя в узде. Для всех я была всего лишь секретарем. Очень внимательным, педантичным и исполнительным. Не более того. Никто не должен был заподозрить, что я могу не просто перепечатать техническое задание, но и понять его суть, а то и найти в нем скрытый изъян. Эта маска была моей защитой.

Однажды вечером я снова задержалась, чтобы разобрать свежую пачку чертежей, только что доставленных из конструкторского бюро. Агак уехал на ночные испытания нового гибридного двигателя и не должен был вернуться до утра.

В его кабинете царил знакомый творческий беспорядок, который я уже научилась читать как открытую книгу. На массивном столе, оттеснив прочь документы, лежали в живописном хаосе схемы, испещренные его резкими, угловатыми пометками.

Мой взгляд, скользя по бумагам, случайно упал на чертеж системы стабилизации курса. И вдруг замер, наткнувшись на невидимый глазу диссонанс. Что-то было не так.

Я знала эту схему. Я сама, украдкой, прорабатывала нечто подобное для Рика годы назад, когда он готовил свой дипломный проект. Рука сама потянулась к чертежу. Я пригляделась, мысленно пробежавшись по цепям обратной связи, просчитав привычным, отточенным годами тайной практики, образом потоки энергии… и сердце упало, застряв где-то в горле.

Там была ошибка. Не грубая, не бросающаяся в глаза, а крошечная описка в расчете сопротивления в одном из второстепенных контуров. Но под постоянной экстремальной нагрузкой эта малость неминуемо привела бы к лавинообразному перегреву и отказу всего узла стабилизации в самый критический момент полета.

Бездумно, на чистом профессиональном азарте, повинуясь инстинкту, который был сильнее страха, я схватила карандаш с его стола. Еще секунда — один точный, уверенный штрих — и я бы исправила роковую погрешность, вывела на полях верное значение. Грифель уже почти коснулся бумаги…

— Находите недочеты в работе моих лучших инженеров, айна Дор? — раздался из дверного проема низкий, на удивление спокойный голос.

Я вздрогнула так, что карандаш выскочил из онемевших пальцев и с глухим стуком покатился по полированной поверхности стола, замирая где-то в темноте под ним.

В дверях, могучей тенью заполняя проем, стоял Тмаш Агак. На нем была замасленная рабочая куртка, лицо усталым, но глаза… глаза были острыми, как отточенные лезвия, и видели все.

Он смотрел прямо на меня, затем его взгляд скользнул по чертежу в моих руках, по дрожащим пальцам, по предательскому карандашу, лежавшему на полу.

Ледяная волна ужаса накатила на меня, сдавив горло и вытеснив воздух из легких.

Меня поймали с поличным! Сейчас все рухнет!

Карьера, доверие, эта хрупкая новая жизнь… Все кончено! Он все поймет. Или, что хуже, решит, что я просто сумасшедшая, возомнившая о себе невесть что.

— Я… я просто… — голос предательски сорвался, превратившись в хриплый шепот. Я отшатнулась от стола, будто он был раскаленным. — Показалось…

Он вошел в кабинет. Его тяжелые рабочие ботинки гулко стучали по дубовому паркету, нарушая звенящую тишину. Не говоря ни слова, он подошел вплотную, его высокая фигура заслонила свет лампы.