Абиссинец 1890. Том 7 (СИ). Страница 11

Павел Федорович тем временем повернулся к Овсянникову:

— Вообще надо нам несколько постоянных мест для способных казачат в Иркутске выбивать. Чтобы на казенном коште, да с содержанием, все по уму! — Он перевел взгляд на адъютанта.

— Запиши себе. По приезду в Хабаровку напомни, дабы я с Федоровым в Иркутске связался, — откинулся на спинку стула Павел Федорович.

— А где нам еще офицеров брать? Мы ведь вечно служить не сможем. Смену заранее готовить надобно…

Он снова полистал ведомость и поднял голову.

— Кстати, что с теми двумя сорванцами? Я вам бумагу, помнится, по ним направлял.

Овсянников понял, о ком идет речь.

— Определили. Кирилл и Осип в школу ходят. Днем учатся вместе со всеми, после помогают по хозяйству. Живут у вдовы, Варвары Степановны Прошиной.

— Не разбежались значит?

— Нет. Варвара Степановна ими довольна, как к собственным сыновьям относится.

— С матерью Кирилла разобрались?

Овсянников покачал головой.

— Разбираемся, запросы уже отправили.

— Не торопите. Главное, они не на улице, учатся, кормлены, при деле. Дальше все по порядку, и по закону делайте, — вернул он ведомость Овсянникову.

— И еще одно. Порционную на дальние зимние наряды выдаете как положено?

— Так точно, ваше превосходительство, — ответил Глеб Маркелович. — Кому полагается, по чарке, для сугреву.

— Жалоб на то нет?

— Нет. Да и берут не все. Многие привыкли без нее обходиться. Некоторые у гольдов переняли свои способы: горячий взвар, жир, чаи на травах, по-разному согреваются.

Крестный пожал плечами.

— Кому что помогает. Насильно никто чарку в горло лить не станет.

— И правильно. Только не забывайте: иной раз это в мороз спасет да от цинги убережет, но и во вред тоже бывает. Знавал такое…

Павел Федорович подвинул к себе папку, но закрывать не стал.

— Раз уж о списках заговорили. Весной по всему краю начнем приводить в порядок учет инородцев и приграничных поселений. У вас работы тоже прибавится.

Крестный насторожился.

— Китайцев считать?

— Не только считать. Проверять бумаги, выяснять, где живут, чем промышляют, кто за них поручился. Каждый инородец на нашей земле должен быть известен, а не появляться неизвестно откуда и исчезать туда же.

Овсянников кивнул.

— Часть таких сведений у нас уже есть.

— Значит, меньше работы будет Кравцову.

Павел Федорович повернулся к крестному.

— На вас, Степан Анисимович, ваши земли. Китайцев без положенных бумаг и тех, кто откажется от проверки, отправлять обратно на свою сторону. Спорить тут не о чем.

Крестный медленно кивнул.

— А гольды? С ними как? Да и удэгейцев дальше в тайге хватает.

— Не мешайте всех в один котел. Гольды — другое дело. Сперва перепишите семьи, стойбища, старших. Кто к какому гасяну принадлежит, кто за людей отвечает перед правлением.

Овсянников указал на лист с заметками.

— О новых гасяндах тоже докладывать или на месте самим решать?

— Докладывать обязательно. Бумага из Саньсина русское управление не отменяет. Ясак на нашем берегу в пользу Саньсина собирать запрещено. Если купец вздумает требовать за старый долг речку или промысловое место, как вы сказывали, пресекать такое на месте. Это наша земля, и хозяйничать тут чужим дельцам мы не позволим. А если свои такие же ушлые появятся, тоже к ногтю…

Крестный нахмурился.

— Там ведь зачастую старик расписался за отца, потом сын должен, а уж внук сам не знает, за что платит.

— С этим и нужно разобраться. Особенно с землей. Неровен час сверху придет распоряжение об отводе новых участков, а у вас китайский купец вытащит старую бумагу и объявит половину речки своей. На нашей стороне она никаких прав не дает, но лазейки эти манзы искать умеют. Вы пока разбирайтесь на местах, а мы по дипломатической линии попробуем утрясти.

— Добре, — сказал Степан Анисимович.

Я вспомнил разговор с Пассой о свежих расписках на промысловые угодья. Пока мы разбирались с одним долгом, такие бумаги могли появиться у других соседей. Теперь губернатор требовал проверить весь берег.

— А если кто из гольдов вообще откажется в списки входить? — спросил Овсянников.

— Отдельным рапортом. По ним будет особый порядок.

Павел Федорович посмотрел в окно. На площади еще расходились станичники.

— Это тем более скоро потребуется. С мая опять пойдут переселенцы.

Крестный приподнял брови.

— Много?

— За год до двух тысяч душ ожидаем. Крестьяне, казачьи семьи, отставные нижние чины. Вам тоже надо присмотреть землю для отдельного поселения. Десять-пятнадцать дворов для начала.

Крестный сразу стал прикидывать:

— Значит, вода рядом нужна. Выпас отдельно. Леса чтобы хватало, но не в самой чащобе.

— Сперва глядите внимательно и выясните, чья земля, а только потом ставьте колышки.

Степан Анисимович покосился на него.

— Павел Федорович, чувствую, после завтрашней присяги мне скучать не дадут.

— За скукой в другое место надо было избираться, Степан Анисимович.

Унтербергер поднялся, меня отпустили. Я забрал ведомость, вернул в левый ящик стола Парамона и вышел на крыльцо.

Возле правления ждали Албазов и еще двое казаков. У ног Дениса Палыча лежал большой сверток, стянутый ремнями.

— Готово? — спросил вышедший следом Овсянников.

— Ага. Только тяжелая, зараза, вышла.

Крестный спустился с крыльца.

— Давайте сюда.

Они с Албазовым вдвоем подняли сверток. Я только тут понял, что это.

Медвежья шкура.

Мех густой, темно-бурый, на лапах сохранились когти. Выделка отменная. Албазов снял ремни, и они с крестным развернули шкуру на снегу. Она заняла чуть не половину прохода.

Павел Федорович остановился.

Овсянников шагнул вперед.

— От всего общества, ваше превосходительство. Просим принять.

Крестный приподнял тяжелую голову зверя.

— Этот нарушитель границы прошлым летом начал скот таскать.

Унтербергер присел, провел ладонью по меху и взял одну лапу.

— Хорош. В свой новый кабинет во Владивостоке повешу. Такую вещь под ноги бросать грех, буду гостям показывать.

Шкуру снова свернули и закрепили на санях.

До отъезда оставалось совсем немного. Унтербергер попрощался с Овсянниковым, пожал руку крестному.

— Завтра в Козловскую, без опозданий.

— Буду, как и положено, ваше превосходительство.

Потом Павел Федорович заметил меня.

— А ты про Иркутск крепко подумай.

— Подумал уже, Павел Федорович.

— Вот и добре.

Отказываться я не собирался. Только до училища еще готовиться и готовиться. Надо обдумать, за что браться в первую очередь. Глядишь, память Добрецова на выручку придет.

Сани тронулись.

Сперва пошли два казака передового охранения. За ними двинулся губернаторский поезд, дальше сопровождение из лончаковских. Верховые держались по обе стороны зимника.

У первого изгиба я заметил на склоне белое пятно. Наш наблюдатель неподвижно сидел в засидке возле поваленной ели. Не знай я места, сам бы прошел мимо.

Дальше в тальнике показалась еще одна белая фигура. Секреты на выезде стояли так же, как при встрече губернатора. Никто не полез греться раньше времени.

Поезд прошел последний видимый нам пост и скрылся за поворотом.

Овсянников проводил его глазами.

— В Венюково скачи. — Он кивнул Ерохину, ожидавшему приказа. — Передашь, что губернаторский поезд вышел из Лончаково.

— Слушаюсь. — Ерохин вскочил в седло и вскоре скрылся за околицей.

Через час с дальнего поста в стороне Венюково вернулся посыльный.

— Глеб Маркелович, поезд наш участок миновал.

— Добре.

Мы вернулись к служебным делам. Кто к конюшне направился, кто к амбарам, кто менять казаков на постах. Возле правления по-прежнему стояли часовые.

К вечеру со стороны зимника показался десяток верховых.

Первым ехал Макар Остапенко, следом тянулись остальные. Лошадей покрыл иней, башлыки у всех были запорошены снегом. Моренченко держался сразу за десятником.