Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ). Страница 5

— Вешаю место под него.

— Это концептуальное искусство, — это было адресовано скорее расписанию, чем мне, — или у тебя кончились корабли?

— Корабли у меня в тубусе. Это план работ.

Марк постоял еще секунды три, потом кивнул и вернулся к расписанию, и по тому, как он в него внес какую-то мелкую правку, я понял, что чистый лист учтен в его картине мира отдельным пунктом. А Дэйв, наблюдавший всю сцену со своей койки, ничего не сказал. Он подошел, посмотрел на лист вблизи, потрогал зажим, проверил, ровно ли висит, чуть подправил левый угол и ушел умываться. Утром на зажимах обнаружилась рамка, склеенная из упаковочного уголка, аккуратная, с зачищенными краями. Дэйв на мой взгляд ответил заранее, через плечо, из своего угла:

— Ну а чего он голый висит. Документ все-таки.

Вот за это я и живу с этими людьми четвертый год.

Ночью, уже в койке, я шепнул в наушник итог дня, коротко, по-рабочему. Наушник помолчал положенные полторы секунды и ответил на пределе слышимости:

— Цель зафиксирована в журнале. Раздел «заявленные намерения». Он у тебя самый короткий и самый дорогой в обслуживании. Спи, курсант.

К концу недели про лист знал, кажется, весь поток: кубрик, это не то место, где хранятся тайны интерьера. Версии ходили разные. По одной, я повесил лист, чтобы записывать на нем должников. По другой, это был какой-то целинский обряд на удачу. Третью мне пересказал Дэйв, давясь: будто бы технический вывесил пустую бумагу, потому что «его наградной лист еще не напечатали». Я не опровергал ни одну: опровержение, как я усвоил из истории со жгутом, только добавляет легенде тяги. Пусть работают. Бумага висела, куда надо, и напоминала, кому надо.

Неделя покатилась своим ходом, и про ее производственную часть доложу коротко.

Началась она с каптерки: выпускному курсу выдавали шевроны четвертого года и обмеряли под парадную форму, на вырост, к церемонии. Каптенармус, старый мой знакомый по трем годам приемок и сдач, обмерил меня лентой, сверился с прошлогодней записью и констатировал с удовлетворением человека, чьи прогнозы сбываются: «Плечи два сантиметра. Растешь. Кормим, значит, не зря». Шеврон четвертого курса я пришивал вечером сам, по уставу, семь стежков на сторону, и Дэйв, пришивавший свой рядом, дважды пересчитывал мои стежки, потому что не верил, что у технического и нитка ходит по регламенту.

Лекции четвертого курса оказались другой породы, чем я привык: меньше «запишите определение», больше «посчитайте и доложите». По варп-навигации нам выдали первый лист задач уровня «экипаж, у вас проблемы», и я его сделал за вечер, с удовольствием, которого не испытывал от учебы, кажется, никогда: задачи наконец пахли работой, а не ведомостью. По живучести начался цикл «борьба за живучесть в составе расчета», и наш расчет на первом же занятии утопил условный отсек, потому что старший расчета, не я, командовал по учебнику, а вода, как ей и положено, учебника не читала. Я промолчал ровно до того места, где молчание становилось соучастием, потом предложил переставить последовательность перекрытий. Отсек выжил. Преподаватель поставил расчету «зачтено» и посмотрел на меня со своим особенным выражением, которое я коллекционирую четвертый год: смесь одобрения с предчувствием рапортов.

За ужином в среду Марк, услышав от меня в порядке обмена новостями про двести двадцать позиций на четыреста человек, не удивился, а расцвел: цифры были его родной средой. Он ушел в планшет на четверть часа и вернулся с готовой справкой: статистика распределений в открытом доступе за шесть лет, корреляция строки листа и категории вакансии устойчивая, коэффициент он назвал до третьего знака. Верхняя десятка листа за шесть лет всегда получала запросы первой категории. Всегда, Форк, шесть лет подряд, это статистика, а не везение. Я спросил, что его статистика говорит про исследовательский корпус. Марк сверился и честно доложил: выборка мала, две позиции, обе ушли первой строке, доверительный интервал широкий, как ангарные ворота. И добавил, сняв очки, уже не по статистике, а по-соседски: «Но первая строка, заметь, входит в оба случая». Расписание жизни над его койкой в тот вечер пополнилось, я видел краем глаза, каким-то новым пунктом мелким шрифтом.

Электротехника в расписании стояла на месте, лекционный поток, и с кафедры пока не приходило ничего. Я туда и не торопился. Уведомление о пересдаче, сказано было, придет в кафедральном порядке, а кафедральный порядок, это стихия, торопить которую так же полезно, как дуть на варп-врата.

Между лекциями я держал летную форму: до практики оставалось девять недель, а руки, как известно, ржавеют быстрее железа. Тренажерный зал бортовых систем по вечерам стоял полупустой, и я выкупал у дежурного крайний стенд, тот, что с разбитой синхронизацией, на который никто не садился. Мне он и был нужен: рассинхрон в четверть секунды между ручкой и картинкой, это бесплатный курс терпения. Летаешь на упреждении, как на старой технике, а старая техника, если верить перечню бортов учебного отряда, меня как раз и ждала. Дежурный по залу, выдавая ключ, каждый раз говорил одно и то же: «Опять на хромой? Чинить не пробовал?» Я каждый раз отвечал, что пробовал, не дается, и это была ложь во спасение: стенд я мог починить за вечер, но тогда на него появилась бы очередь.

В четверг пришло видеопослание.

Мать не изменяла формату ни разу за три года, не изменила и теперь: диспетчерская, перерыв, за спиной табло отправлений, на табло составы ползут своим чередом, зеленые строки, желтые строки. Она сидела чуть ближе к камере, чем обычно, и я по этому сдвигу, по половине ладони расстояния, определил, что разговор пойдет не только про погоду на орбите.

Погода, впрочем, тоже была: на Целине шли пылевые, лифт работал по сокращенному окну, у Сима родилась внучка, и Сим теперь показывает всем голо так, что хоть из диспетчерской беги. Тариф на четвертый сектор опять пересмотрели. Все это она отчитала своим рабочим голосом, глядя в камеру прямо, как в глаза начальнику смены, и уже к концу, между тарифом и прощанием, вставила, вскользь, почти без выражения, тем специальным тоном, которым у нас на Целине произносят главное:

— Выпуск же у тебя в этом году. Приедешь, покажешься.

И не дожидаясь ответа, которого видеопослание и не предполагает, кивнула своим мыслям и закончила как всегда:

— Работай, сынок.

Экран погас, а я остался сидеть. «Приедешь, покажешься» я прокрутил четыре раза, как прокручивают запись бортового регистратора. Не «приезжай». Не «когда приедешь». «Приедешь, покажешься», утвердительная форма, будущее время, факт, поставленный в расписание, как состав в график. Мать никогда ничего не просила. Она диспетчер: она не просит, она проводит.

Я записал ответ в тот же вечер, длинно, как научился к концу первого курса: про лекции, про наряд, про рудничного первогодка, который спит стоя. Про значок и учебную часть доложил в рабочем порядке, как факт, без арифметики: арифметику ей знать было незачем, у нее своих составов хватало. А в конце сказал:

— Приеду после выпуска. Покажусь.

И отправил, не перечитывая. Перечитывание, я выяснил опытным путем, работает как коррозия: сначала снимает лишнее, потом начинает есть металл. И только нажав «отправить», я осознал, что сказал «после выпуска» так, будто между мной и выпуском лежала прямая дорога с твердым покрытием. Приметы такие заявления не любят. Я мысленно постучал по ящику Гейра, дерево у него все равно только в ручке, но для приметы хватит.

Абонемент связи, к слову о приметах, у меня был оплачен до конца года: я продлеваю его каждое лето, вперед, по льготному тарифу, первым платежом из летних заработков, раньше еды. Правило выведено на первом курсе, в ту осень, когда исходящая минута стоила как обед, и с тех пор не пересматривалось. Что бы ни случилось с моей арифметикой за этот последний круг, какие бы дыры ни прогрызли в бюджете теплоотводы и пересдачи, зеленые строки на материном табло финансированию не подлежали. Есть статьи расходов, которые режут последними. У меня такая одна.