Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ). Страница 30

Глава 12

Двенадцать процентов

Кабинет 12-бис я нашел не сразу, и это было первое, что он мне про себя сообщил. Номера на второй технической палубе шли подряд, от единицы, и обрывались на двенадцатом. Тринадцатого не было, кампусная нумерация суеверна не хуже старшекурсников. А «двенадцать-бис» пряталось за поворотом служебного коридора, там, где кончаются таблички и начинается та часть любого здания, которую посетителям видеть не полагается: щиты, кабельные лотки, дверь без надписи, только с номером, набитым по трафарету. Ниша. Аппендикс. Место, куда не заходят по ошибке, потому что по ошибке сюда не выйдешь.

Ночь после бланка я почти не спал, и не от страха, а от работы. Мы с Мири разбирали вызов, как разбирают перед вылетом отказ, который еще не случился, но записан в расписании. Первым делом определили, что бланк настоящий: шапка «Аналитический отдел» существует, отдел существует, и вероятность в подписи, это подпись конкретного существа, которое я уже встречал. Вторым решили, идти или тянуть. Тянуть было можно: бланк не приказ, обязанности явиться в нем, если вчитаться, нет, есть приглашение с оценкой вероятности. Но Мири просчитала оба сценария и выдала: неявка добавит к профилю строку «уклоняется», а строка «уклоняется» интереснее строки «пришел и скучал». «Ему нужна твоя реакция, курсант. Самая скучная реакция, это прийти по-деловому, ответить ровно и уйти. Дай ему скуку. Скука, это единственное, чего охотник за необъяснимым не может внести в свои списки». Третьим отработали легенду, вернее, отсутствие легенды: никакой заготовленной истории, потому что заготовленная история, это структура, а структуру он читает. Только правда, поданная сухо, и молчание там, где правда опасна. Инструктаж ее был такой: «Не ври ему ни в одном слове. Он ловит не ложь, он ловит несоответствие. Говори правду и умалчивай. Умолчание он зафиксирует, но не прочтет. Ложь он прочтет».

Я пришел в свое время, то есть в выбранное мной: бланк оставлял время на мое усмотрение, и я выбрал раннее утро, до занятий, когда голова свежая, а коридоры пустые. Если уж идти в долг к ростовщику, идти надо на трезвую голову и первым в очереди.

У двери я на секунду остановился и провел свой обычный осмотр, тот, что делаю перед любым незнакомым помещением: где вход, где выход, что на потолке, чем пахнет из щели под дверью. Из щели не пахло ничем, и это было первое сведение о хозяине, полученное до всякого знакомства: помещение с принудительной осушкой и фильтрацией, воздух казенный, стерильный, из тех, что держат не для людей, а для аппаратуры. Выход был один, он же вход. Плохая планировка для того, кто привык считать пути отхода. Я отметил это и решил, что пути отхода мне сегодня не понадобятся: я иду не драться, я иду скучать. От скуки не убегают.

Дверь была не заперта. Я постучал, услышал ровное «войдите» и вошел.

Внутри было тесно и темно той рабочей темнотой, которую держат не для таинственности, а для экранов: окон нет, свет приглушен, вдоль стен терминалы, и на терминалах бежали данные, которых я с порога не читал, потому что читать чужие экраны невежливо, а перед этим существом еще и неосмотрительно. Воздух стоял сухой, отфильтрованный до состояния архива, без единого запаха, и это отсутствие запаха я отметил как первый недобрый знак: помещение без запаха, это помещение, из которого убрали все живое, включая случайность.

За центральным терминалом сидел сайлен.

Я видел его три года назад, у пульта, когда он спросил меня, где я учился считать. Тогда он стоял. Теперь он сидел, и сидящий сайлен, доложу я вам, еще менее похож на человека, чем стоящий. У людей сидящая поза, это отдых, снижение готовности. У этого посадка ничего не снижала: он сидел так же собранно, как стоят, только ниже, и от этого казалось, что он не сел, а сложился, как складывается измерительный прибор в футляр, не теряя настройки. Кожа того серовато-матового оттенка, который у сайленов не меняется ни от чего. Глаза с их вторым веком, тем самым, полупрозрачным, которое опускается поперек, когда сайлен обрабатывает данные, и о котором ходят все кампусные страшилки.

— Кадет Форк. — Не вопрос. Констатация с точностью прибора. — Вероятность вашего прихода была девяносто один процент. Вы пришли рано. Это добавляет к профилю четыре десятых процента предсказуемости и вычитает столько же из вашей осторожности. Садитесь.

Я сел на единственный стул для посетителя, поставленный так, что свет падал на меня, а на него нет. Старый прием, я его знал по кабинету 2–14, по всем кабинетам галактики: сажай гостя к свету. Я сел ровно, руки на колени, дыхание держал в норме, и держал его сознательно, потому что помнил, ЧЬЯ наука «ты слишком ровно дышал». Три года назад Мери на обыске сказала мне, что мертвое спокойствие выдает не хуже паники. С тех пор я учился дышать не мертво, а обычно, скучно, как дышит человек, которого вызвали и который слегка недоволен, что оторвали от дел. Именно так я и дышал.

На столе перед ним лежали три распечатки. Настоящие, бумажные, что само по себе было сообщением: существо, окруженное экранами, распечатало три документа на бумаге, чтобы разложить их передо мной. Бумага, это медленно. Бумага, это специально. Он положил их так, чтобы я видел, повернутыми ко мне ровно наполовину: не прямо, чтобы читать, и не от меня, чтобы прятать. Наполовину. Идеальный угол вежливой угрозы: смотри, если хочешь, я не показываю, но и не скрываю.

Я посмотрел. Я умею читать вверх ногами и наполовину, спасибо тарифной конторе.

Первая распечатка была телеметрией. Полетной. Моей, с первого курса, с той самой «Наковальни», где я вытаскивал зачетный экипаж из пожара, которого не было в сценарии. Вторая была логом. Я узнал формат: служебный лог учебной сети, отметки доступа, времянные штампы. Третья была графиком, и график я тоже узнал, хотя видел его лишь однажды, ночью, на экранчике питбоя: маршрут обслуживания, подрядчик, вторая магистраль, перенос.

Три бумаги. Три точки. Первый курс, третий курс, дальний причал. Он разложил передо мной три точки моей биографии, в которых рядом со мной работала моя напарница, и разложил их так, чтобы я понял, что он их собрал вместе.

Я оценил подбор с профессиональным холодком. Три точки были выбраны безупречно, как выбирает контрольные сечения хороший диагност. Телеметрия «Наковальни»: там, где я в дыму принимал решения быстрее, чем позволяла имитация, и где кто-то в наушнике считал мне стрелки. Лог учебной сети: там, где к моему профилю по ночам приходили объемы данных, несовместимые с одним кадетом. График подрядчика: там, где в служебный канал в момент аварии вошла тень и взяла одну строку. Каждая точка по отдельности объяснялась. Способный кадет. Прилежный кадет. Совпадение. Но три точки вместе выстраивались в линию, а линия имеет направление, и направление это указывало на то, что рядом со мной все три раза работал кто-то четвертый, кого нет в списках экипажа. Тессер не знал, кто. Тессер знал, что линия есть. И этого ему, судя по стопке, было довольно: загадка у него на столе лежала первосортная.

Я держал лицо. Дыхание ровное, скучное. Лицо человека, которого оторвали от дел ради непонятной бумаги.

— Вы узнаете эти документы. — Опять не вопрос.

— Вижу телеметрию, лог и график. Читаю вверх ногами, подробностей не разбираю. Меня вызвали, я пришел. Слушаю, господин аналитик.

Второе веко у него опустилось и поднялось. Раз. Я так и не понял за всю встречу, что это движение означает: то ли обработку, то ли эквивалент кивка, то ли сайленский смех. Расшифровки этого жеста у меня нет до сих пор, и я подозреваю, что ее нет ни у кого из людей.

— Я не вызывал. Я пригласил. Вызов подразумевает обязанность. У вас нет обязанности здесь находиться. Вы находитесь здесь по вероятности. Это важное различие, кадет, и я прошу вас его удержать: между нами нет ничего обязательного. Есть только интересное.

— И что же вам интересно?

— Кривые. — Длинный серый палец лег на край первой распечатки, не двигая ее. — Вероятность того, что вы объясните мне эти кривые, по-прежнему двенадцать процентов. Три года назад, после вашей телеметрии первого курса, она была двенадцать процентов. Сегодня, после трех независимых наблюдений, она по-прежнему двенадцать процентов. Она не растет. Вы понимаете, почему это интересно.