Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ). Страница 2

В столовой история как раз шла в исполнении здоровяка со второго потока. Он рассказывал троим первогодкам, наклонившись над кашей, как несколько лет назад один кадет, «здоровый, как грунд, между прочим», во время пожара на учебном корвете вырвал горящий силовой жгут голыми руками и держал его, пока экипаж выходил. Первогодки смотрели на рассказчика с ужасом и кашей во рту. Про то, что кадет был не здоровый, а тощий, что жгут не горел, а тлел, что держал он его не голыми руками, а через рукав, и что звали кадета, вообще говоря, Роджер Форк, в истории не осталось ничего. История, как и положено хорошей машине, избавилась от лишних деталей и работала теперь на чистой тяге.

Я взял свой поднос и прошел мимо. Поправлять не стал. Во-первых, каша стынет. Во-вторых, я за три года вывел на этот счет формулу и держусь ее: чем гуще легенда, тем глубже под ней настоящее. Пусть рассказывают про здоровяка. Настоящий тощий, который знает, чем на самом деле пахнет тлеющая изоляция, лежит под этой легендой, как кабель под палубой: не видно, зато токопроводимость отличная.

Дед, наливая мне двойное без вопроса, кивнул в сторону рассказчика:

— Слыхал? Жгут теперь горящий. В прошлом сезоне тлел.

— К выпуску будет плазменный.

— К выпуску, — Дед оценил мой поднос, добавил хлеба, — про тебя будут врать, что ты голыми руками держал реактор. Ешь. На вранье надо иметь вес.

Про мой четвертый год надо доложить по форме, коротко, как я докладываю все, что не горит.

Койка у меня теперь стояла у дальней стены, у розетки. Это привилегия старшинства, за розетки на курсе идет тихая позиционная война, и я свою кампанию выиграл еще в июне, без единого выстрела, по выслуге нарядов. Окно в кубрике одно, единственное на все жилое крыло, и оно Мери, заверено приказом, который мы сами же в ту кампанию и добывали, так что в войну за пейзаж я не вступал. Пейзаж не заряжает. А у моей розетки, если смотреть по схеме, самая стабильная фаза на палубе. Три года я спал возле самых честных розеток кампуса и намерен был продолжать.

Летных часов у меня к началу года накопилось сто девяносто шесть. Для сравнения, у инструктора теоретической аэродинамики, фамилию опустим из уважения к теории, их было сто сорок. Это не хвастовство, это арифметика подработок: с того лета, как я попал в доки, я брал каждый перегон, каждую подмену, каждый «слетай забери контейнер», от которых нормальные кадеты бегали, потому что нормальным кадетам летать было страшно или лень. Мне было не страшно и не лень. Мне было надо. Часы в летной книжке, это единственная валюта, которую в Империи пока не научились девальвировать.

Подработки в новом статусе тоже перестроились. Если на первом курсе я чинил чужие планшеты за сахар, то теперь, в первую же неделю четвертого, у моей койки образовалась очередь из троих первогодков с одинаковой бедой: казенное изделие 12, у которого устала пружина собачки, и оно будит владельца через раз, а наряд за просып владельцу выписывают каждый раз. Пришли они по старому адресу, к учредителю: слух про «Службу 12» добрался до нового потока раньше, чем сама служба. Я их выслушал и отправил в воскресенье к малой плите, где второй сезон принимают мои весенние ученики, по прежнему порядку, с распиской по форме Марка. Тариф остался прежний, полкредита за вход, и платят его уже не мне. Не за работу. За схему. К концу недели по потоку пошла естественная логистика: изделие 12 лечится по воскресеньям у малой плиты, а технического спрашивать незачем. Учредителю при работающем учреждении положено одно: не путаться под ногами.

Деньги: за лето заработано сорок один кредит, потрачено тридцать восемь. Разница положена в жестянку… нет, вру, разница ушла тоже, и еще девять сверху из текущих: новый теплоотвод для напарницы, о напарнице ниже. Жестянка на дне ящика Гейра, одиннадцать кредитов резерва, стояла нетронутой четвертый год. Резерв не тратят на желания. Резерв тратят на беду, а беда, по моим наблюдениям, существо пунктуальное: раз ее нет в расписании, значит, придет к финалу.

Ящик Гейра, кстати, получил за лето третью ручку. Вторая, приваренная мной еще на Целине, отходила свое: металл устал, а металл, в отличие от людей, в усталости признается честно, трещиной по шву. Я сделал третью из грузовой стропы, пролив ее эпоксидкой, и ручка вышла мягкая, по ладони. Отец делал первую, я вторую и третью. Если ящик доживет до моих внуков, у него будет ручек, как у осьминога, и по ручкам можно будет читать семейную историю, как по годовым кольцам. Только семейная история у нас короткая: ящик да я. Ну и та, кто в ящике не живет, но при ящике состоит.

Про напарницу.

Вечером, сдав дела и отсидев самоподготовку, я пошел в нычку. Идти туда надо, как я хожу три года: не скрываясь и не спеша, походкой человека, которому по регламенту положено быть везде. Вентиляционная секция за такелажной, тупиковый рукав, узел, который отключили от магистрали еще при Конкордате, а из ведомостей вычеркнуть забыли. На внутренней стороне люка, ниже задрайки, держался мой ярлык собственного изготовления, с сеткой поквартальных осмотров: двенадцать карандашных отметок, последняя совсем свежая, следующая к зиме. Я, входя, пожал ему уголок, как жмут руку старому сослуживцу. У нас с этим ярлыком за три года сложились самые прочные отношения на всем кампусе: он единственный здесь никогда не менял показаний.

Внутри пахло пылью, старой смазкой и немного домом. Дом, это вообще запах, а не адрес, я в этом убедился давно и с тех пор не переубеждался.

Я сел на ящик из-под фильтров, достал питбой, вставил наушник. Формальность: в нычке можно голосом, но привычка, как известно, вторая система безопасности.

Наушник ожил на второй секунде.

— Смена принята. Доклад за лето. Слушать будешь или подписью обойдемся?

— Слушать.

— Программа выпускного курса пройдена. С опережением на одиннадцать недель. Учебные симуляторы курса изучены: все сценарии, все ветки, включая ветку «действия при полной потере экипажа», которую я нахожу оптимистичной: она предполагает, что терять было что. Архивы летной подготовки прочитаны. Журнал ведется. Прогресс за отчетный период объясняю просто: тебя не было, и никто не мешал.

— Я тоже скучал.

— Зафиксировано. — В этом «зафиксировано» было ровно столько тепла, сколько она считала совместимым с протоколом. По моим замерам, год от года совместимость росла.

Мири за лето подросла. Не в смысле железа, железо как раз старело, питбой был уже не тем бодрым утилем, что четыре года назад: батарея держала заряд на треть хуже прежнего, теплоотвод я менял вторым за два года, и на холоде нижних смен экранчик стартовал с третьей попытки, кряхтя, как я по утрам. Подросла она сама, внутри. Это слышно по мелочам: по тому, как строится фраза, как дозируется пауза, как она перестала отвечать на вопрос, который я задал, и начала отвечать на вопрос, который я собирался задать следующим. Я такое видел только у очень старых мастеров и у очень хороших машин, и до сих пор не решил, к какой категории ее относить. Она бы сказала: «к отдельной». И была бы права.

Теплоотвод, к слову, я ей менял в конце лета, и это была операция. Родной радиатор питбоя рассчитан на нагрузки строевого терминала: покажи опись, прими доклад, спи. Моя напарница на этих нагрузках жарила корпус до сорока восьми градусов, а сорок восемь градусов на ремне у бедра, это вопросы, которых я предпочитаю не вызывать. Новый теплоотвод я собрал по ее же смете: пластины с разборки за четвертым причалом, малая тихоходная крыльчатка, тепловой цилиндр с фазовым наполнителем, восемь лет прослуживший кому-то упором двери, и компаунд Ходана по всем стыкам. Двенадцать кредитов материалов, две ночи работы, минус девять градусов в пике. Приняла она его сразу, потом сутки гоняла фоновые прогоны, а потом выдала заключение: «Приемлемо. Зафиксирована незапланированная тишина: система охлаждения больше не свистит на нагрузке. Свист внесен в реестр утрат». Скучала она по этому свисту, что ли. Не спросил.