Конфидент (СИ). Страница 5

— Да, и с тех пор мы значительно продвинулись.

Она фыркнула и снова отвернулась к окну. Я же устроился поудобнее и прикрыл глаза, надеясь, что на этот раз объяснение её удовлетворило хотя бы до ближайшей остановки.

О том, что сопровождение бедной сироты служило для меня лишь прикрытием, я, конечно, говорить ей не стал. Настоящая причина поездки лежала в дорожном саквояже под моими ногами. Среди сменных рубах, бритвенного прибора и прочих безобидных вещей покоился увесистый пакет с результатами расследования и материалами допроса Калинина.

Евстахий не доверял никому. Во всяком случае, так он заявил, вручая мне пакет. Судя по тому, как тщательно священник его запечатал и сколько раз повторил, что бумаги не должны попасть в чужие руки, дело было даже не в обычной осторожности. Видимо, после Порхова он подозревал всех подряд, начиная с чиновников и заканчивая братьями-церковниками.

Самому мне заниматься этим вместо того, чтобы спокойно сидеть у себя в деревне, тоже не слишком нравилось. Но выбора мне отец Евстахий не оставил — как ни крути, а у него на крючке я сидел плотно.

Дело, впрочем, выглядело простым: под предлогом сопровождения Варвары Михайловны добраться до Петербурга, встретиться с доверенным человеком священника и передать документы. После чего я мог заниматься чем хотел.

Пилюлю несколько подсластили двести рублей, выданные «на дорожные хлопоты», благодаря которым мы и смогли позволить себе отдельную карету, нанятую в Порхове, и предвкушение встречи со старыми друзьями.

Хотя в Петербурге меня наверняка ждали не только друзья. Если некоторые люди узнают, что я фактически самовольно покинул место ссылки и объявился в столице, неприятностей не оберёшься. У меня, правда, имелось особое письмо, согласно которому я действовал по поручению порховской администрации за подписью покойного Щукина…

Каким образом бумага оказалась у Евстахия уже после смерти исправника, я спрашивать не стал. Письмо было настоящее, подпись — тоже, а всё остальное относилось к числу церковных таинств, в которые меня никто не собирался посвящать.

Но даже с письмом следовало соблюдать осторожность и лишний раз не отсвечивать.

Были у меня в Петербурге и собственные дела. Пока суд да дело, Сабуров сдержал слово и нанял Брюхова перерисовать Кузьмин чертёж. Теперь устройство многозарядного штуцера было изображено по-инженерному: с размерами, разрезами и пояснениями. Такой чертёж уже не стыдно показать столичным оружейникам.

Оставалось найти умельца, способного изготовить опытный образец. А там видно будет.

Я с трудом подавил зевок и глянул в окно.

До Петербурга оставалось вёрст пятьдесят или шестьдесят. Мы уже проехали Выру и теперь двигались к Гатчине. Тракт здесь был оживлённее, поэтому небольшой обоз, к которому мы пристали ещё в Порхове, казался скорее лишней предосторожностью. Несколько купеческих повозок, наша карета, десяток вооружённых охранников — не бог весть какая сила, но обычные разбойники предпочли бы поискать добычу попроще.

Карета начала замедляться. Я открыл глаза. Впереди одна за другой останавливались повозки. Возницы перекликались, кто-то недовольно ругался, звякнула сбруя.

— Что случилось? — спросила Варенька.

— Сейчас узнаем.

Я высунулся из окна. На козлах рядом с возницей сидел Петри. За время дороги он успел обгореть на солнце, и нос у него теперь облезал.

— Петри! Чего встали?

Он обернулся и указал вперёд.

— Непонятное там что-то, барин. Будто обоз разграбили.

Я нахмурился. Ну ты гляди ж, только подумал! Если обозы грабили в такой близости от Петербурга, дело было дрянь. Да и место для нападения выглядело не самым удачным: до Гатчины рукой подать, движение по тракту немалое… Разбойникам пришлось бы либо очень спешить, либо им было совершенно ничего не бояться.

— Посидите здесь, — сказал я Вареньке.

— Александр Алексеевич, может, не стоит…

— Я только посмотрю.

Прихватив саблю, я открыл дверцу. Выбравшись из кареты, с наслаждением потянулся и размял затёкшие ноги. После целого дня на сиденье даже подозрительный разграбленный обоз воспринимался почти как развлечение.

Вперёд уже направлялись двое охранников и купец в распахнутом кафтане. Я пошёл следом. Люди выбирались из повозок, вытягивали шеи, спрашивали, что случилось. Им отвечали, что ничего пока не известно и лучше оставаться на местах.

За поворотом тракт перегораживала опрокинутая телега. Рядом лежала мёртвая лошадь, на дороге валялись лопнувшие мешки, разбитые ящики, обрывки верёвок, посуда и одежда. Чуть дальше виднелась ещё одна телега, съехавшая передними колёсами в канаву.

— Давно они тут? — спросил купец.

Охранник присел возле лошади и поморщился:

— Кровь свежая… Совсем недавно, стало быть.

Купец выругался.

Я оглядел кусты по обе стороны дороги. Мне происходящее не нравилось. Слишком уж удобно лежала первая телега, полностью перекрывая проезд, словно кто-то специально оставил её так, чтобы обоз растянулся и остановился.

И тут впереди закричали.

Крик почти сразу же сменился влажным хрипом. Я сорвался с места, обогнул опрокинутую телегу и увидел, как один из мертвецов, до этого лежавший возле канавы, повалил охранника на спину. Покойник вцепился зубами ему в горло и рванул головой. Брызнула кровь.

Второй охранник попятился, шаря за поясом в поисках пистоля.

— Назад! — заорал я. — Все назад!

Я потянулся Даром и вздрогнул. Вокруг вспыхнули красные точки. Они были везде: лежали под телегами, прятались в канаве и кустах, темнели между деревьями. Не меньше двух десятков.

Твою ж…

Мертвецы начали подниматься разом.

Один вылез из-под разбитой повозки, волоча сломанную ногу, другой шагнул из кустов прямо перед купцом. Тот отшатнулся и упал, запутавшись в полах кафтана. Охранник, наконец, выхватил пистоль, выстрелил мертвецу в грудь и лишь после этого сообразил, что целиться следовало в голову.

Заржали лошади, загрохотали выстрелы. Кто-то завопил, требуя развернуть повозки, ему отвечали такой бранью, что в иной обстановке стало бы неловко… Обоз, на который напали мертвяки, захлестнула паника.

Однако меня пугали не сами мертвецы, а то, как они действовали.

Они не бросались на ближайшего живого, как обычные покойники, а обходили вооружённых людей, отрезали путь назад, лезли к лошадям, стараясь оставить обоз без животных… Мертвяки так не делают. Кто-то ими управлял.

Камень, облегчавший работу с Даром, был надёжно завёрнут в Настасьины письмена и спрятан среди багажа. Без него я чувствовал лишь самих мертвецов и слабое, ускользающее присутствие чужой воли. Определить, откуда она исходила, не получалось. Но в одном сомнений не было: покойники поднялись не сами.

Где-то здесь был некромант.

Из-за повозок снова донёсся крик. Я вспомнил о Варе и побежал назад.

Обоз уже превратился в одну большую свалку. Лошади рвались из постромок, возницы пытались их удержать. Люди метались между повозками, мешая охранникам стрелять. Недалеко от меня мертвец вцепился в бок коренной лошади, и та била копытами, таская его по земле. Второй забирался на телегу сзади, а сидевшая там женщина колотила его по рукам деревянным ларцом…

Я выхватил саблю и срубил голову покойнику, выскочившему навстречу. Тело сделало ещё два шага и рухнуло под ноги. Пришлось перепрыгнуть через него.

И тут из леса ударили выстрелы.

Охранник возле передней повозки дёрнулся и осел на колесо. Следом рухнул возница. Пули застучали по доскам, выбивая щепу. Теперь стреляли уже со всех сторон, и стреляли явно не по мертвякам. Да как же это нас так угораздило?

Это ловушка, и ловушка, хорошо подготовленная. Разбитый обоз заставил нас остановиться и растянуться на дороге, мертвецы подняли панику, смешали охрану с купцами, а спрятавшимся в лесу стрелкам оставалось лишь бить по тем, кто ещё мог сопротивляться.

Если остаться, здесь положат всех.

Я добежал до кареты, вскочил на подножку и ухватился за поручень.