Морозная река. Страница 22

После того, как Гладков удостоверился в спокойном сне Лёли и ушёл, Володя тяжело опустился на табурет в кухне. Дома было прохладно, и он только теперь это заметил, раньше как-то не до этого было… Он потрогал белёный бок печи, совсем холодный. Видимо, Лёлька топила давно, уже успел дом выстыть. Володя почувствовал голод и вспомнил, что давно ничего не ел, в надежде, что по приезде домой что-то приготовит, а тут – такое… Он отыскал в холодных сенях кастрюлю, обычно жена выставляла туда сваренный суп, чтобы не испортился, и обрадовался – сейчас поест и согреется, потому что голодное тело, как известно, мёрзнет сильнее.

Но заглянув в кастрюлю он резко дёрнулся – в нос ударил кислый затхлый запах. Судя по всему, суп был сварен давно… очень давно сварен и позабыт в сенях. Чертыхнувшись и вспомнив сердитые слова Гладкова, что доктор всенепременно завтра же проверит, как он тут заботится о больной жене, Володя взялся хозяйничать. Вылив прокисший суп, он набрал в сенях сухих поленьев и принёс их к печи. Ничего, сейчас растопит печь, будет тепло, потом сварит гречку, уж в этом-то он давно поднаторел в походах, так что пусть выкусит этот доктор! Учить его ещё вздумал! В тайгу ходить – это не в тёпленьком кабинете сидеть, кто ещё поопытнее в жизни, как посмотреть!

Володя отворил чугунную дверцу печурки и обомлел – на холодных, давно прогоревших углях лежали мелкие, опалённые до черноты клочки бумаги, в которых он сразу же узнал свои карты… Судя по всему, Лёлька зачем-то порвала их и сожгла. Володе стало как-то жутковато, что, если Лёлька и в самом деле тронулась умом? Как оставаться в доме с сумасшедшей, что ей вообще на ум взбредёт? Всё, он завтра же поговорит с Гладковым, пусть определяют жену на лечение, кладут в больницу и лечат, а иначе он пожалуется куда повыше! Почему не принимают мер и ждут, что человеку станет ещё хуже! Ведь он, Володя, не доктор, и не знает, как нужно вести себя с человеком, который явно не в себе!

Растопив печь остатками своих карт, он подбросил в огонь поленьев и осторожно заглянул в комнату. В доме стояла тишина, казавшаяся ему какой-то зловещей… Судя по ровному дыханию, жена спала, Володя прикрыл в комнату дверь и занялся готовкой.

И без того уставший с дороги, он сердито шоркал по кастрюле, отмывая её от прокисшего супа, и про себя думал… чего бы так с ума то и не сходить, на показ всему посёлку! Бедная- несчастная, да что же, можно подумать, она одна такая, кто ребёнка потерял, однако не все с ума от этого сходят! Это она нарочно, чтобы его, Володю, усовестить! А что, сама знала, что он геолог и работа у него такая, и что не будет он с ней дома в обнимочку сидеть, а вот теперь из-за её поведения все будут думать про него, какой он нехороший – не остался с женой её поддержать…

Кашу он не доварил, так недоваренную и пришлось есть. Оказывается, на старой плитке готовить сложнее, чем даже на походном костре, потому что плитка то грела, раскаляясь чуть не до красна, а когда он щёлкал старым, потрескавшимся регулятором, могла вовсе перестать греть. Но есть хотелось жутко, аж живот подвело, поэтому Володя молча пережёвывал недоваренную и чуть подгоревшую снизу гречку, и недовольно морщился.

А карты? Карты чем ей помешали? В самом деле, дурная баба. Вот только всё наладится, и Гладков от них отстанет, Володя припомнит жене такое к себе отношение! Ну и ладно, можно подумать, он сильно расстроился из-за этих карт! Да он каждую метку, каждое обозначение помнил наизусть! Завтра же возьмет в штабе новые, чистые карты и нанесёт всё то, над чем работал в последнее время.

После еды, пусть и невкусной, Володю начало клонить в сон. Шутка ли – сначала трясся на старом снегоходе, собранном чуть ли не из запчастей, потом ночевали в какой-то лачуге. Так это «чудо техники», которое Пантелеев ласково называл «Снежком» за белый цвет, который уже почти весь и облез, заглохло посреди леса, еле завели. С трудом до дома добрались!

Володя дёрнулся и понял, что погрузившись в воспоминания, он почти уже заснул. Но меж тем спать-то как раз было и нельзя – печь ещё не протопилась, так и угореть недолго… Он встал, взял вёдра и отправился за водой на колонку. Потом дров принёс из поленницы и сложил в сенях, чтоб чуть просохли. Вот, и для чего он спрашивается женился, если вернувшись из похода, ему ещё и делать всё самому приходится!

Когда угли в печи наконец погасли, Володя уже настолько измучился, борясь со сном, что еле поднялся со стула, чтобы закрыть заслонку. Скинув одежду, он осторожно улёгся рядом с женой, блаженно вытянув ноги.

Вечер уже вывел в небо своё светило, яркий месяц серебряным серпом висел над лесом, от окна до середины комнаты тянулась тонкая дорожка, свет месяца проникал меж неплотно задвинутых штор. Володя прислушался - ровное Лёлькино дыхание и тиканье часов, больше ничего не было слышно, и так ему стало покойно… да, нужно и в самом деле передохнуть с этими походами… додумать свою мысль он не успел, потому что заснул.

Ночь, глубокая и тёмная, царила за окном, когда Володя вздрогнул всем телом и проснулся, весь в холодной испарине. Месяц давно ушёл за сопки, свет его больше не проникал в окна, чуть только подсвечивая ночной мрак… Володя открыл глаза, и душа его похолодела, он чуть было не закричал от страха.

Рядом с ним на кровати сидела жена и пристально смотрела на него. В сером сумраке её глаза, провалившиеся и окружённые тёмными кругами, казались большими, чёрными и какими-то…. Не человеческими!

- Лёль… ты чего? – пискнул он и сам удивился, как тонко и визгливо прозвучал в тишине, нарушаемой только тиканьем старого будильника, его осипший в тайге голос, - Ты чего не спишь-то? Ложись, ночь ещё!

- Тише! – прошептала Лёлька и приложила палец к своим губам, - Ты… ты слышишь?

Володя прислушался, но кроме часов и потрескивания промерзающей от стужи двери ничего не услышал. Только душа его дрожала, от этого и его самого передёрнуло в ознобе. Глубоко вздохнув, чтобы чуть успокоиться, он снова посмотрел на притихшую жену:

- Нет. Ничего не слышу, что ты…. Спи давай, я устал за день, набегался…

- Как не слышишь? Ты должен - слышишь, как громко! Ребёнок плачет! А раньше он смеялся! Вот, снова плачет! Да что это за мамаша такая, не может ребёнка успокоить?! Володь, пойди сходи к ним, скажи!

- К кому? – Володя уже трясся так, что зубы его постукивали громче будильника, - Куда сходить, ты чего?!

- Ну, к соседям новым! Это, наверное, у них ребёночек! Откуда это ещё может доноситься!

- Да никто не плачет, и соседей у нас ещё нет! Это… это… у тебя, наверное, от лекарств всё! Сейчас я, подожди! - Володя подскочил с кровати и кинулся к буфету за таблетками, которые утром оставил для Лёли Гладков и наказал давать при бессоннице и прочих нервных… приступах.

- Вот, прими таблетку! Это Гладков ваш оставил, сказал тебе давать. Но ты спала весь день, и я не стал тебя будить! Вот вода, запить, - Володя включил настольную лампу и протянул жене стакан с водой.

- Нет!

- Что – нет? – стуча зубами ответил Володя на категоричный возглас жены.

- Я не стану ничего пить, никаких таблеток и прочего!

Володе на миг показалось, что Лёлька смотрит на него прежним, осмысленным и умным взглядом, и от этого у него вообще всё в голове перемешалось.

- П… почему не будешь то? Доктор же сказал… Гладков… он оставил пачку целую… Почему…

- По кочану! Гладков, говоришь? А ну, покажи пачку!

Вообще не понимая, что же происходит, Володя снова сходил в кухню и принёс таблетки, ступая окоченевшими ногами по холодному полу. Лёлька взяла из рук мужа лекарство, внимательно рассмотрела его прочитав название при неярком свете лампы. Потом самолично вынула таблетку и проглотила.

- Слушай… может и мне можно, от нервов? Ты же медик, знаешь? – спросил Володя, у которого поджилки так и тряслись, - А то у меня тоже… душа не на месте после всего этого.

- Хочешь, так пей, кто не даёт, - сказала Лёлька, поёжилась, завернулась в одеяло и отвернулась к стене.