Кремлевский гамбит (СИ). Страница 7

Стрелец замер, так и не донеся вилки до рта. Вопрос ребенка, успевшего впитать в себя прямолинейную советскую пропаганду начала семидесятых, прозвучал для него неприятно. Альбина тоже подняла глаза от тарелки, внимательно ожидая, что ответит муж.

— Видишь ли, Малыш, — Стрелец обаятельно усмехнулся, стараясь объяснять максимально просто. — Дядя Леня — Леонид Ильич, все же так будет правильнее, — улыбается не потому, что они ему очень нравятся. Он показывает людям в далекой Америке, что мы их не боимся. Что мы хотим жить дружно, без войны. Когда человек улыбается, с ним легче договариваться. Даже если этот человек — твой соперник.

— Как в твоих шахматах? — обрадовалась дочка. — Ты тоже улыбаешься дяде Игорю, когда забираешь у него коня?

— Именно так, Таточка, — рассмеялся Стрелец, погладив девочку по голове. — Именно так.

— Интересная у него работа, — многозначительно заметила Танечка.

Альбина едва заметно усмехнулась, оценив дипломатичный ответ мужа, но промолчать не смогла:

— Красивое объяснение, Костя. Жаль только, что на большой шахматной доске играют не деревянными конями, а живыми людьми…

Договорить она не успела. Из прихожей раздался требовательный звонок телефонного аппарата. Стрелец резко поднялся со стула. Советник не любил неурочные звонки — как правило, они не обозначали ничего хорошего.

— Я отвечу, — коротко бросил он жене.

Альбина ничего не сказала. Она лишь молча проводила его полным тревоги взглядом.

Подписание Соглашения о предотвращении ядерной войны было намечено на двадцать второе июня — в тридцать вторую годовщину нападения фашистской Германии на Советский Союз. В выбранной дате имелся определенный символизм, напоминание о том, что страшная война больше никогда не должна повториться, тем более, когда на руках основных игроков появилось современное оружие массового уничтожения. Но в этом выборе содержался и другой подтекст: в Вашингтоне были крайне недовольны особыми отношениями, которые в последнее время сложились между СССР и ФРГ. Американские политики обоснованно полагали, что подобное сближение рано или поздно приведет к ослаблению их тотального влияния на европейском континенте. Допустить этого они не могли.

Инициатива заключить Соглашение о предотвращении ядерной войны с самого начала принадлежала Советскому Союзу. Это была не только стратегическая мечта Генсека Брежнева, который таким образом вписывал свое имя в мировую историю, но и мощный козырь в безжалостной аппаратной борьбе внутри кремлевского истеблишмента. Проект документа Москва направила в Белый дом летом семьдесят второго — за год до высокого саммита, но администрация Никсона не торопилась с ответом.

— Леонид Ильич, — министр Громыко сделал очередную попытку обсудить то, что осталось от советского проекта. — Я вынужден вас предупредить: из первоначального текста вымарано все кроме декларативных заявлений. Это не соответствует нашим интересам, и мы никак не можем повлиять на ситуацию. Они категорически не готовы взять на себя обязательство не применять ядерное оружие первыми.

— Андрей Андреевич, неужели ты думаешь, что этот карнавал окончательно вскружил мне голову? — Генсек с некоторым даже сожалением посмотрел на своего главного министра. — Не стоит меня недооценивать. Придет время, и этот документ спасет мир, поверь моему слову. И потом… первыми атомную бомбу они уже применили. Или я не прав?

— Правы, Леонид Ильич, — Громыко ничего не оставалось, кроме как согласиться.

— Тогда и говорить не о чем. После второй попытки, кто бы ее ни сделал, — сильнее, чем обычно, в нос произнес Брежнев, — будет симметричный ответ и… занавес. Так что, Андрей, не придирайся к формулировкам. Это не немцы. С этими мы никогда не договоримся, можем только делать вид. Но документик, хоть и куцый, иметь не помешает.

— Простите, — в глубине души Громыко не снимал с себя вины за этот дипломатический провал.

Леонид Ильич прошелся по кабинету правительственной резиденции в Кэмп-Дэвиде. На удивление обстановка здесь была скромной и функциональной — все выглядело именно так, как и было задумано еще при президенте Рузвельте. Никакой показной роскоши, никакого демонстративного сияния. Главным достоинством этого места являлись уединение и природа. Брежневу нравилось: здешняя атмосфера чем-то напоминала его любимую дачу в Заречье. Генсек не сдержался и с удовольствием закурил.

— Отличный табак, — произнес он, держа в руках пачку «Marlboro». — Не зря твои мидовские предпочитают заморское курево!

Вот теперь Громыко действительно смутился. При определенных обстоятельствах последнее замечание Брежнева можно было бы трактовать, как упрек в недостаточном патриотизме. Генсек это заметил, но смягчать впечатление не стал. В этот раз он и вправду был недоволен работой МИДа и грешным делом даже подумал, что хочешь сделать хорошо — сделай сам.

Подготовительные переговоры с канцлером Вилли Брандтом он курировал лично, и это дало ошеломительный результат. Немцы, пусть порой и артачились, но шли навстречу, американцы же постоянно давали заднюю. И даже после того, как была согласована последняя запятая, они все равно норовили уйти от ответственности и заболтать подписание.

Только персональное участие Брежнева, который в самый последний момент взял на себя переговоры с прилетевшим в Москву Киссинджером, позволило совершить прорыв. Леонид Ильич с удовольствием затянулся.

— Помнишь, как этот хитрый лис Киссинджер выкручивался у нас в Завидове, — искренне усмехнулся Брежнев.

— Еще бы! То они НАТО боялись смутить, как будто не Вашингтон дергает альянс за ниточки, то китайцев не хотели напугать, — ответил Громыко. — Так себе партнеры.

— Вот я и говорю, — сильнее обычного прогундосил Брежнев, — друзей у них нет и никогда не будет! И НАТО их и интересует постольку-поскольку… пока соответствует их интересам. А перестанет — и помашут сателлитам ручкой…

На самом деле и Брежнева далеко не все устраивало в этом Соглашении. Обращаясь к американцам с мирной инициативой, он рассчитывал окоротить Пекин, который вел собственную игру за спиной Советского Союза. Леонид Ильич хотел поставить китайское руководство перед фактом стратегического союза между СССР и США и тем самым выкинуть КНР из глобальной повестки.

Однако американцы видели своего главного соперника именно в Советском Союзе. Они сделали ставку на Пекин в надежде окончательно вытеснить Москву из тихоокеанского региона. Треугольная дипломатия Киссинджера была Брежневу совершенно некстати. Ну а китайцы только потирали руки. Руководство Поднебесной традиционно умело играть вдолгую.

В этом смысле Брежнев относился к Киссинджеру с некоторым даже сожалением. Он полагал, что «великий комбинатор» заигрался в сиюминутные политические игры и не понимает, какую проблему создает будущим поколениям собственной страны. Леониду Ильичу хотелось, чтобы «Меттерних Никсона» — как в узких кругах называли советника по национальной безопасности — оказался умнее.

— Проморгали мы, Андрей, эту свадьбу, — с досадой произнес Генсек. — Пока готовились к войне, Пекин нас обскакал. Но он обскакал и американцев, попомни мое слово.

— Сначала мы их безуспешно тащили в ООН, а получилось у американцев… Но министерство действовало строго в рамках партийных директив, — на всякий случай напомнил Громыко.

— Вот сколько ты уже у руля советской внешней политики? — Брежнев внезапно переменил тему.

— Шестнадцать лет, — Андрей Андреевич произвел в уме нехитрый подсчет.

Громыко неплохо знал Соединенные Штаты. Во время Второй мировой войны он служил послом в Вашингтоне, был одним из создателей ООН, а затем — постоянным представителем СССР при этой организации.

— Я, Леонид Ильич, в дипломатию попал совершенно случайно, — министр вспомнил молодость. — Защитил диссертацию по американскому сельскому хозяйству, язык выучил. Вот, товарищи заметили, порекомендовали Молотову. Так все и закрутилось.