Кремлевский гамбит (СИ). Страница 2

Разговор прервал нарастающий шум двигателей. По правому борту мигнуло табло: «Пристегнуть ремни. Не курить». Борис Бугаев крепко пожал Генсеку руку и вышел из брежневского салона, направляясь в кабину пилота — во время взлета министр предпочитал находиться рядом с экипажем. Симпатичная стюардесса начала инструктаж.

Леонид Ильич поплотнее затянул ремень безопасности и откинулся на спинку кожаного кресла. Самолет медленно, словно нехотя, развернулся и замер в самом начале взлетно-посадочной полосы. За иллюминатором не прекращался ливень, тяжелые свинцовые тучи словно прижимались к самой земле. На мгновение Брежневу показалось, что лайнер ни за что не сможет оторваться от асфальта.

— Леонид Ильич, позволите, — в проходе показался министр иностранных дел.

— Присаживайся, Андрей, в ногах правды нет, — миролюбиво ответил Брежнев.

Правительственный борт набрал необходимую высоту. За облаками пелена дождя совершенно неожиданно сменилась слепящим солнцем — Генсеку даже захотелось прикрыть иллюминатор шторкой. Леонид Ильич внимательно посмотрел на министра и заметил, что, обычно невозмутимый, Громыко заметно волнуется.

— И тебе не по себе, Андрей Андреевич? — поинтересовался Генсек.

— Да вот как-то…

— Помнится, по дороге в Бонн ты был веселее.

— Не знаю насчет веселее, но увереннее точно был, — ответил Громыко.

— Тогда в чем дело?

— Немцев нам было чем прижать, а в Вашингтоне — ситуация совсем другая.

— Что ты хочешь сказать?

— Я сомневаюсь, что мы получим торговые преференции, — признался Громыко.

— А мы их и не получим… — после небольшой паузы ответил Брежнев.

Громыко отпустило. Идти навстречу американцам по гуманитарным вопросам, а именно они являлись условием для развития торгово-экономического сотрудничества, было для «Мистера Нет» настоящим самоубийством. Товарищи по партии подобного либерализма им обоим точно бы не простили.

Брежнев смотрел на министра иностранных дел и размышлял о том, как много последнему известно о заговоре. В этот раз Леонид Ильич с тяжелым сердцем покидал Москву. И дело было совсем не в штормовой погоде и не в строгом запрете на курение. Пока Андропов не выявил всех, кто стоял за недавним угоном советского истребителя с советского военного аэродрома Гроссенхайн, успокаиваться было рано.

Офицеры КГБ рыли землю, но ниточки заговора вели на самый верх — туда, где сидели люди, готовые пойти на любую провокацию, лишь бы сорвать его визит в Соединенные Штаты. Да что там визит в США! Их истинной целью было поставить жирный крест на политике разрядки и стремлении Генсека к мирному сосуществованию двух противоборствующих систем.

Брежнев пока напрямую не упрекал Андропова в том, что его передовой и самый многочисленный зарубежный отряд в Карлсхорсте у себя под носом проморгал заговор, но себе пометочку сделал. Больше всего Леонида Ильича беспокоило другое: если бы не боннская резидентура, то угон истребителя так и остался бы единичным происшествием не совсем адекватного авиационного техника. Именно аналитики из советского посольства в ФРГ первыми поняли, что побег — лишь часть куда более масштабного и опасного плана.

— Цели у нас, Андрей, в мае и сейчас — разные, — твердо произнес Леонид Ильич.

— Что вы имеете в виду? — осторожно поинтересовался министр.

— Для Брандта экономические контракты с СССР были вопросом будущего его страны, — уточнил Генсек. — Для американцев это не имеет стратегического значения. В Вашингтоне просто боятся нашего сближения с Федеративной Республикой. Наша дружба с немцами — вот что их по-настоящему беспокоит. Ну, и конечно, стратегический паритет. Мы ж не просто так наращивали производство ядерного оружия.

Громыко задумался, уставившись на гладкую полированную поверхность стола. Его знаменитая беспристрастность на секунду дрогнула, уступив место искреннему профессиональному азарту. Андрей Андреевич оценил глубину брежневского замысла. Американцы действительно очень настороженно относились к новой восточной политике Вилли Брандта, усматривая в ней угрозу раскола НАТО и потери тотального контроля над Западной Европой.

— Косыгин расстроится, — зачем-то произнес он.

— Ну, знаешь, настроение Косыгина — не критерий, — впервые за это хмурое утро Брежнев рассмеялся. — Привезем ему из Америки подарок поскромнее.

— Значит, Леонид Ильич, вы хотите сыграть на интересах? — Громыко поднял взгляд на Брежнева. — Красиво.

— Америка не спасет нашу экономику, что бы там Алексей Николаевич себе ни придумывал, — но Америка признает нас как супердержаву, — заметил Брежнев. — После этого визита мы вдвоем будем решать вопросы войны и мира на планете.

Настроение в Овальном кабинете Белого дома тоже было не особенно радостным. Кондиционеры работали на полную мощность, создавая ровный, едва слышный фон, но воздух все равно казался спертым. Президент Ричард Никсон стоял у высокого окна, выходящего на Южную лужайку, рассеянно наблюдая за тем, как сумерки постепенно поглощают окрестности, и нервно постукивая пальцами левой руки по подоконнику.

На его рабочем столе валялись свежие выпуски The Washington Post и The New York Times — заголовки на первых полосах по-прежнему кричали об Уотергейтском скандале. Имена Джона Дина, Боба Холдемана и Джона Эрлихмана склонялись едва ли не на каждой странице. Петля вокруг Белого дома затягивалась: сенатская комиссия копала все глубже, и Никсон физически ощущал, как ускользает власть, к которой он стремился всю свою политическую жизнь.

— Генри, ты понимаешь, что этот саммит должен перекрыть все, — хрипло произнес президент. Он резко обернулся в сторону своего советника. — Завтра пресса обязана заткнуться! Забыть про чертовы пленки, проникновения и прослушку. Если мы подпишем с Брежневым договор о предотвращении ядерной войны, я стану президентом-миротворцем. Спасителем человечества, черт меня дери! Против такого парня ни один демократ в Конгрессе не посмеет начать процедуру импичмента. Они просто подавятся собственной желчью.

Советник по национальной безопасности и без пяти минут госсекретарь Генри Киссинджер, расположившийся в глубоком гобеленовом кресле, аккуратно поправил свои знаменитые роговые очки и снисходительно улыбнулся. Он выдержал паузу, давая президенту возможность немного остыть. Прирожденный теоретик реальной политики и блестящий дипломатический манипулятор, Киссинджер относился к внутренним вашингтонским дрязгам с вежливым пренебрежением. Для него Уотергейт был лишь досадной помехой на фоне великой геополитической схватки, где уже вступили в движение фигуры целых империй.

— Дипломатический триумф — это действительно превосходное лекарство от Уотергейта, Дик, — спокойно, с характерным немецким акцентом ответил Киссинджер. Он медленно перелистнул страницу пухлой папки с грифом «Совершенно секретно. Только для Президента». — Но давай на мгновение отложим в сторону внутреннюю повестку и вспомним, зачем мы на самом деле затеяли эту сложную партию с русскими.

— Что ты хочешь сказать?

— Нам жизненно необходима передышка. И хотя Парижские соглашения по Вьетнаму подписаны, раны слишком свежи, а наши парни все еще возвращаются домой в гробах или с искалеченной психикой. Экономику лихорадит, инфляция ползет вверх, а Конгресс с каждым месяцем все яростнее требует урезать военный бюджет. Разрядка для нас — это не просто жест доброй воли.

— Да ладно, а что это, если не жест доброй воли? — Никсон был в ярости.

— Не забывай, что Советы за короткий период времени достигли количественного паритета по ядерным боеголовкам. А это уже аргумент. Разрядка является способом зафиксировать правила игры. Мы свяжем Брежнева договорами, опутаем его обещаниями торговых преференций, которых он так жаждет, заставим Кремль вести себя предсказуемо и играть по нашим правилам.

Никсон отошел от окна и стремительными, короткими шагами приблизился к столу. Он тяжело оперся ладонями о полированное дерево, наклонившись к Киссинджеру.