Кремлевский гамбит (СИ). Страница 12

— Да вот, знаете ли, любуюсь! — искренне ответил он.

— Серьезно? И чем же?

— Вашей ловкостью! Магией!

— Ах, Константин Иванович, Константин Иванович, если бы вы знали, сколько порций кофе прошло через эти руки… — заметила она.

— Могу только предположить…

— Едва ли. В самом начале я даже пробовала подсчитывать, но сломалась на второй тысяче. И, поверьте, это было не в текущем году, — рассмеялась Царева.

Когда элегантные чашки Ленинградского фарфорового завода заняли свое место на столе, Царева перешла к делу:

— Так что вас беспокоит, советник? — спросила она, понизив голос.

— Скажите, Серафима Павловна, имеются ли у вас надежные люди в окружении Добрынина?

— Вот даже как⁈ — она пристально посмотрела собеседнику в глаза. — Значит, мне не показалось. Интуиция не подвела и в этот раз.

— Что вы имеете в виду?

— В Вашингтоне все пошло наперекосяк?

— Как вам сказать, — советник в очередной раз восхитился проницательностью женщины, — не то чтобы совсем плохо, но прорыва не получилось.

— И вы хотите… — она замолчала, подбирая слова, — дать пару советов?

— Что-то в этом роде, — ответил Стрелец.

Серафима Павловна откинулась на спинку кресла.

— Непростую задачу вы мне поставили, Константин Иванович, непростую. Человек, насколько я понимаю, должен не только пользоваться доверием посла, но и быть восприимчивым к… — она снова запнулась, — нестандартным идеям.

— Как всегда, Серафима Павловна, к вашим словам нечего добавить. Я и сам не сумел бы лучше сформулировать.

Царева не была падкой на лесть, но на признании своих талантов настаивала. Советник это чувствовал и совершенно искренне шел ей в этом навстречу.

— Я подумаю, как это лучше сделать, — ответила она.

Стрелец по лицу видел, что решение уже найдено, но любое дело требовало уважения, а уважение не терпело спешки.

— Дам вам знать… Сегодня!

— Серафима Павловна, я ваш должник!

— Сочтемся, Константин Иванович, — довольно улыбнулась она.

Сергей Петрович Зотов плотно притворил дверь кабинета и с наслаждением ослабил узел галстука. Если бы не дресс-код, он бы выбрал джинсы и модную облегающую рубашку в «огурцы» с воротником апаш. Но внешний вид Зотова уже однажды был предметом рассмотрения на посольском женсовете, и тогда его спасло только чудо — вернее, роковая оплошность председательши Ледниковой.

Старая ведьма изо всех сил стремилась свести Зотова с дипломатического ландшафта и, вполне возможно, смогла бы добиться его немедленного отзыва в СССР, если бы сама не попалась на шпионаже… в пользу Штази. Это был номер! В глазах Сергея Петровича сначала все это выглядело смешно: какая-то мрачная тетка с жутким начесом учила умудренных опытом дипломатов и членов их семей, как правильно красить губы, с кем здороваться, а с кем не стоит, что носить и какую музыку слушать.

Для Зотова, который легко сходился с людьми и даже завел дружбу с Францем Беккенбауэром, случайно познакомившись с ним на дискотеке, такое вмешательство в личное пространство было неприемлемым. Он болезненно переносил все эти абсурдные указания, связанные с длиной волос и цветом шнурков. Больше всего его удивляло, как ей удавалось превращать бытовые придирки в профессиональные недостатки коллег. В силу молодости и счастливого детства Зотов совершенно искренне не понимал, зачем она это делает и почему это сходит ей с рук.

Когда Марфу Григорьевну призвали к ответу, а вся правда о ее проделках всплыла наружу, Зотову сначала даже стало жалко тетку. Но чем больше он узнавал о деле Ледниковых, тем брезгливее ему становилось. Каждый раз, вспоминая о том злополучном женсовете, Сергей Петрович думал, как же ему повезло с начальником. Советник Басов стал для него не только профессиональным ментором, но и учителем в более широком смысле этого слова.

На столе Сергея Петровича ждала пухлая папка с грифом «Для служебного пользования», которую он накануне забрал из спецчасти. Задача, поставленная советником Басовым, интриговала. За формулировкой «вчера» скрывалось нечто гораздо большее, чем простое составление очередной аналитической справки. Сергей уселся за стол, включил настольную лампу — хотя июньское солнце еще не спряталось и вовсю заливало комнату — и погрузился в чтение.

Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе было совершенно новым процессом, от масштаба которого у молодого дипломата захватывало дух. Зотов знал, что Советский Союз активно продвигал эту концепцию еще с середины шестидесятых, а первым, кто высказался о необходимости многосторонней конференции по безопасности в Европе в пятьдесят четвертом году, был советский министр иностранных дел Молотов. Но дело шло тяжело.

Конечная цель Москвы была проста: окончательно и бесповоротно зафиксировать послевоенные границы в Европе. Сделать незыблемыми рубежи ГДР, Польши, Чехословакии, признать итоги Второй мировой войны несомненными, обеспечить мирное сосуществование и разрядку на континенте. А вместе с тем — открыть возможности для долгожданной разрядки, экономического сотрудничества и совместной защиты окружающей среды.

Это было намного сложнее двусторонних отношений. Требовалось собрать за одним столом представителей всех европейских государств, а также США и Канады, невзирая на их внутреннее политическое устройство и идеологические предпочтения. Посредником-инициатором выступила нейтральная Финляндия, и это устраивало всех. На третье июля в Хельсинки было намечено первое заседание министров иностранных дел.

— Константин Иванович, — Зотов набрал советника по внутренней связи, — простите что беспокою. Я здесь изучаю документы…

— Сергей Петрович, все, что касается дела, — это не беспокойство, а работа. Слушаю вас.

— Я по поводу «гуманитарной корзины». Неужели в Москве согласились на этот ультиматум?

Стрелец усмехнулся. «Все-таки наш Зотов хотя еще и очень молод, но резв!» — подумал советник и попытался вспомнить себя в этом возрасте. Выходило, что в той своей юности в ХХI веке сам он был еще большим максималистом.

— Нет, конечно. С чего вы взяли?

— А как же тогда? Неужели капиталисты проглотят⁈

— Вот это как раз и зависит от таких людей, как мы с тобой, — Стрелец на время перешел на ты.

— Что я могу сделать?

— Проанализируй позицию каждого субъекта по «третьей корзине», определи игроков, с которыми мы сможем договориться легче, выяви слабые стороны, посмотри, где можно поторговаться, а где — надавить.

— Но это большой кусок работы, а вы сказали, что нужно «вчера».

— Срочно — то, что касается позиции ФРГ. Это мне необходимо немедленно. На остальное даю тебе три недели. Имей в виду, Игорь Прокопьевич открыт для любых твоих вопросов. Так что не стесняйся.

Зотов завершил разговор с предвкушением крутого поворота в собственной судьбе. Он даже не столько понял, сколько почувствовал, что стал участником нового важного дела. Самооценка референта заметно выросла.

«Значит, Зотов», — подумал полковник Кузнецов. Он сомневался в выборе советника. Референт Зотов, хотя и подавал надежды, но, с точки зрения резидента, был еще слишком молод, неопытен и жизнерадостен. С другой стороны, Игорь Прокопьевич доверял мнению Басова. Тот умел рассмотреть в людях самые важные качества. Чего только стоил этот его Нойер! Журналист, писатель, пацифист, «совесть поколения», «голос правды» — и как там его еще называли.

Если бы не этот писака, которого советник выбрал из огромного перечня немецких акул пера, советско-немецкий альянс имел бы все шансы не состояться в самый последний момент. Кузнецов тогда обращал внимание Басова на не менее влиятельных, но более понятных персонажей, которых можно было купить, соблазнить, запугать, обвести вокруг пальца, но советник выбрал Нойера и не прогадал.

— Слушай, Костя, а ты не поторопился? — он все-таки не удержался от вопроса. — Уж больно он… непосредственный, что ли.