Год 2000-й. Перелом эпох (СИ). Страница 13

— Иного я от тебя и не ожидала, — хмыкнула моя приемная дочь, после чего открыла портал в приемный покой госпиталя Тридесятого царства и три раза хлопнула в ладоши.

Выбежавшие оттуда остроухие санитарки подняли несчастных на ноги и, будто любимых сестричек, под руки повели отмокать в живой воде. И на все это широко раскрытыми глазами взирала любезная Екатерина Павловна. Моя супруга подошла к ней и, приобняв за плечи, стала шептать на ухо что-то успокаивающее.

И тут на связь вышел Конкордий Красс, сообщив, что врач по имени Арториус Ларций (кстати, тоже мой Верный) ждет указаний своего повелителя, и назвал адрес. Последнее было уже избыточно, потому что нет ничего проще, чем найти Верного, которого можно позвать по имени. Раз-два — и он уже здесь, в наброшенном на плечи белом халате и чемоданчиком в левой руке. Истинный Взгляд говорил о том, что это прямая противоположность бывшему господину Гиганию.

Выслушав мои указания, доктор посмотрел на медицинскую аппаратуру, предназначенную для выведения колонисток из сохраняющего сна, проворчал, что никогда еще не видел такой примитивной рухляди, и приступил к работе. А я подумал, что рухлядью достойному неоримлянину эта техника кажется либо по причине общей деградации постимперского мира, либо потому, что использовать ее предполагалось только один раз при разгрузке транспорта, либо тут сказались оба фактора.

— Господин Серегин, а что, бывают живые зомби? — вполголоса спросила дочь императора Павла Первого.

— Как видите, бывают, — ответил я и объяснил, что моя приемная дочь имела в виду под этим понятием, закончив такими словами: — Такой вид кондиционирования превращает людей в нерассуждающие автоматы, а не просто лишает возможности сопротивляться воле хозяина.

— Какой ужас! — воскликнула Екатерина Павловна. — Так что же, получается, у них вовсе нет души?

— Мне известно, что зачатки души у колонисток есть, — ответил я, — поэтому дело не безнадежно. Совсем бездушных людей мой внутренний архангел воспринимает не так. Вот бывший господин Гиганий — это другое дело. Он существовал в таком запрограммированном состоянии так долго, что у него без всякой надежды на восстановление атрофировались последние остатки этой невесомой, но очень важной субстанции, превращающей разумного двуногого хищника в цивилизованного человека. Впрочем, не о нем сейчас речь. Пожалуй, я изменю первоначальное решение и назначу ответственной за судьбу этих девочек свою супругу, а вы на первых порах будете ей помогать. Прежний план пойдет в дело после того, как основная часть работы будет сделана и колонистки из одушевленных механизмов превратятся в девочек, взрослых телом, но наивных и малых сознанием.

— Да, мой очаровательный нахал, так будет лучше для всех, — сказала моя супруга, — однако в самую первую очередь к работе следует подключить Анну Сергеевну, Диму-Колдуна и Лилию. Если эти трое не найдут способ расколдовать несчастных колонисток, тогда с этим не справится никто.

Тогда же и там же

Екатерина Павловна Багратион, в девичестве Романова

Жизнь наша с Пьером и названными сестрами текла на удивление спокойно и безмятежно. Кто бы мог подумать, что я так быстро, без существенного душевного сопротивления, приму столь нетрадиционный образ жизни? Ведь я считала себя жуткой ретроградкой. Что так повлияло на меня? Авторитет ли господина Серегина, что является — страшно сказать — архангелом Божьим, при прочих своих умопомрачительных титулах? Либо же то, что я воочию убедилась, что любой мир, подвергнувшийся вмешательству этого наделенного особыми полномочиями человека, начинает двигаться по пути правды и справедливости, отметая все темное и неправильное? А главное, что я очень хорошо чувствую, как изменилась сама. О, теперь я уже не ретроградка — тут такого понятия и вовсе не может существовать, так как у всех, кто так или иначе является причастным к деятельности Специального Исполнительного агента самого Господа, совершенно меняется мировосприятие: оно словно расширяется, позволяя видеть вещи со всех сторон сразу. Я за то время, что пребываю здесь, стала как будто в тысячу раз умнее. Даже не то что умнее… А как-то восприимчивее, смелее в мыслях. Удивительно! Я просто наслаждаюсь жизнью, много думаю, много узнаю. И, конечно, мой главный авторитет в этом пока еще новом для меня мире — это Пьер: он достаточно приближен к господину Серегину и уже перенял от него многое.

Любимый Пьер! Ах, ведь я когда-то и не чаяла, что буду с ним вместе, что, подумать только, он станет моим мужем! Как ни удивительно, но этот факт поражает меня даже больше, чем наличие рядом других его жен. С этими женщинами мы воистину как сестры, и я полюбила их довольно скоро, сама себе удивляясь. Ни малейшего укола ревности не испытывала я, когда он (скорее по-братски, чем по-супружески) ласкал кого-то из них. «Сестрички» стали словно бы частью меня, и я уже не мыслила без них своего существования. И лишь иногда в моей голове возникал вопрос: а любая ли в моем положении вела бы себя столь же спокойно при подобных обстоятельствах? Впрочем, вскоре я убедилась, что наша семья далеко не одна такая. Кое с кем мы свели знакомство, и в тех семьях дела обстояли аналогичным образом — то есть не было ни ревности, ни зависти, ни обид. Все-таки, наверное, надо иметь определенный склад характера, чтобы полностью принять такой уклад. Вот же, моя тезка и первая жена Пьера не смогла остаться в нашей семье. Хотя я спокойно приняла бы ее. Уж настолько стала я здесь какая-то умиротворенная, если не сказать счастливая… Как отрадно, когда жизнь по-хорошему предсказуема, и тебе и твоей семье не грозят бедствия и болезни, когда рядом любимый супруг… Когда вокруг неисчерпаемый источник познаний и широкое поле деятельности.

Однажды наш император явился к нам для какого-то важного разговора. Причем дело у него было именно ко мне. И когда я услышала, что именно он хочет поручить, то очень воодушевилась. Взять под опеку девушек… Это звучало вдохновляюще, и я сразу представила себе несчастных сироток, которых следует сориентировать в этом мире. По правде говоря, мне давно хотелось заниматься чем-то подобным. Ведь великие дела вершились на моих глазах, и нельзя было стоять в стороне от этого. Всем вокруг кипело, развивалось и преображалось, давая ощущение того, что и мы с Петром тоже важные элементы в деле обустройства этого мира. И если супруг мой занимался вполне определенной деятельностью, то я оставалась как бы не у дел, при этом чувствуя, что так не будет продолжаться вечно. Подспудно я ждала, когда меня задействуют, и была к этому готова.

Однако, узнав подробности, я несколько растерялась. Этих девушек — целый миллион! К тому же они, как сказал господин Серегин, «кондиционированные». Я мало что поняла из его пояснений и пожелала скорее увидеть будущих подопечных.

И вот началось самое интересное… Сначала мы в два шага, как это принято у господина Серегина, перешли на его флагманский линкор «Неумолимый», а там меня провели в белый кабинет, где я, собственно, уже была — здесь мне в голову вкладывали знания об этом мире и еще кое о чем, только самое необходимое. Женщина-техник национальности серая эйджел снова надела на мою голову блестящий шлем, и… обучение «мертвому языку» началось. Процесс оказался довольно захватывающим: в состоянии полусна я слышала внутри своего мозга слова и видела образы; все казалось каким-то сумбуром, но по пробуждении я с восторгом обнаружила, что могу говорить на латыни! Это меня так взбодрило, что я сразу принялась произносить фразы, как бы разговаривая сама с собой. Латынь лилась из меня легко, почти как родной язык, и все тонкости произношения давались без всякого труда.

Ну а потом меня одели в униформу. Она представляла собой белое платье до колен крайне непривычного фасона — оно облегало фигуру точно футляр, повторяя все ее изгибы. В зеркале я очень понравилась себе в таком виде, однако для полной гармонии чего-то не хватало. Задумчиво я провела рукой по волосам, собранным в пучок на затылке — и мне тут же была выдана такая же белая шляпка с небольшими полями (похожая скорее на панаму, однако выглядящая не столь легкомысленно).