Маньчжурский гамбит 7 (СИ). Страница 26

— Кем положено⁈

— Приличиями, — веско сказала княгиня.

Я посмотрел на лаковое чудовище, которое масляно поблёскивало в руках Шаховской. В нём отражалось окно, потолок и, кажется, вся тщетность человеческого бытия.

— Вера Николаевна. Я вам вот что скажу. Честно, по-мужски. Скорее удавлюсь вон на том галстуке, чем ещё раз суну ноги в это убожество. В них ступню сводит через пять минут, а через десять я перестаю чувствовать пальцы. На улице между прочим мороз. Помните, чем это грозит? Отморожу — будет князь Арсеньев потом скакать на культях, вот вам и всё приличие.

— Не отморозите. В экипаже поедете, не пешком.

— А от экипажа до дверей?

— Десять шагов.

— По тридцатиградусному морозу!

— В приличной обуви! — повысила голос и Шаховская.

Мы стояли друг против друга. Княгиня — с штиблетами в руках, я — босой, злой и принципиальный. Со стороны, наверное, дивная картина. Дворянка средних лет и князь ведут смертный бой из-за пары ботинок.

И, что характерно, я проиграл.

Потому что Вера Николаевна пустила в ход тяжёлую артиллерию. Она не стала спорить дальше. Вздохнула, опустила руки и посмотрела на меня с тихой, усталой укоризной. Так смотрит мать на сына-балбеса, который позорит семью перед соседями.

— Павел Александрович. Вы князь. Последний в роду. За вами смотрит весь Харбин, и русский, и китайский. Как вы держитесь, как одеты, как ступаете — по этому люди судят обо всех нас. О беженцах. О лесопилке. О том, стоит ли иметь с вами дело. Губернатор оценит каждую мелочь, поверьте. И если его сиятельство явится к нему в сапогах, как приказчик… — Она не договорила. Только снова вздохнула.

Вот что тут возразишь? Ничего.

Стерва. Умная, тонкая, безжалостная стерва. Знает, куда бить. Не в самолюбие — в чувство ответственности.

— Давайте ваши пыточные колодки, — буркнул я, протягивая руку. — Только учтите: если отморожу ноги, хоронить будете за свой счёт.

— За счёт общины, — невозмутимо поправила княгиня, вручая мне штиблеты с видом победительницы. — И в этих же штиблетах. В них вы будете прекрасно смотреться даже в гробу.

— Утешили.

Кое-как я впихнул ноги в это лаковое орудие инквизиции. Прошёлся по комнате. Пальцы поджались и скрючились в ужасе. Ну и чёрт с ними. Один вечер потерплю. В конце концов, ради дела и не такое терпел.

Пока я воевал с обувью, у женщин шла своя кампания, куда более масштабная. Собирали Манью.

Платье привезли к обеду, как Рахиль и обещала. Модистка не подвела — тот самый нефритовый шёлк, перекроенный и подогнанный за ночь по тонкой фигуре китаянки, выглядел просто шикарно. К платью прилагалась короткая записка от Рахили, деловая и точная: что надеть, чего не надевать, и отдельно — просьба «не позволить девице своевольничать с причёской».

Своевольничать Манью не дали. Ею занялись всерьёз.

Оказалось, среди наших общинниц есть женщины, которые до революции служили в приличных дворянских домах. Горничные, камеристки — те, кто умел не только полы мыть, но и барышень к балу собирать. Шаховская их приставила к делу, а сама встала надзирать.

Меня к таинству не допустили, но я из чистого упрямства и любопытства пристроился в коридоре у приоткрытой двери. Китаянку собирали в её комнате, далеко идти не пришлось.

Причёску Манью сооружали по всем правилам старого времени. Никаких новомодных стрижек, о которых уже поговаривали, — коротко стриженая барышня на губернаторском приёме выглядела бы вызовом, а не украшением. Волосы у китаянки густые, чёрные, длинные — грех такие резать. Их вымыли, высушили, гладко зачесали наверх, надо лбом уложили мягкими волнами, а на затылке собрали в высокий тяжёлый узел. Пара черепаховых гребней, несколько шпилек — и всё. Строго, благородно, открывает шею и линию плеч.

Именно шею. Это оказалось важно.

Потому что последний штрих внесла сама Шаховская.

Когда всё было готово, она отослала помощниц, подошла к Манью с матерчатым свёртком в руках. Развернула бережно, будто там лежало что-то необыкновенно ценное. Собственно говоря, так и оказалось.

Это было колье. Старое, тонкой работы, с холодным блеском настоящих камней. Не побрякушка, а вещь из другой, дореволюционной жизни.

Когда наша орава бежала из Читы и на станции пришлось откупаться от бандитов, беженцы стаскивали в общий котёл всё, что имели. Кольца, серьги, часы, кресты. Я тогда сам собирал этот выкуп, видел, как люди отдают нажитое добро ради общего блага. Но кое-что каждый всё-таки прятал. Не от жадности, а ради памяти. Последнюю ниточку, связывающую с той жизнью, где были дом, имя, семья.

Вот это колье Вера Николаевна тогда и уберегла. Единственное, что у неё осталось от прежней княгини Шаховской. И теперь она застёгивала его на шее чужой, в общем-то, девчонки. Китаянки. Своей волей.

— Вот так, — тихо сказала княгиня, поправляя застёжку. — Теперь ты одета как положено. Не посрами.

Манью обернулась. И я завис возле этой чёртовой двери, не закрытой до конца.

Потому что вместо колючей, ехидной девчонки в фартуке передо мной стояла… барышня. Настоящая. Тёмный нефрит шёлка делал её кожу тёплой, а взгляд глубоким. Высокая причёска открывала красивую шею, на которой мягко светилось колье. До этого момента, честно говоря, я даже представить не мог, что шея вообще может быть красивой.

Манью держалась прямо, чуть приподняв подбородок. Молодая женщина, красивая настолько, что впору забыть, как правильно дышать.

Я и забыл. На пару секунд.

Внутри снова шевельнулось то самое неудобное, тёплое чувство, которое старательно давил в себе последние недели. И мысль пришла та же, что и раньше. Ясная, спокойная, окончательная.

Точно женюсь.

Только не здесь. Не сейчас. Позже, когда всё это закончится, когда мы выберемся из Харбина. Где-нибудь далеко, где не будет ни японцев, ни губернаторов, ни политики.

В Шанхае.

— Ну что вы застыли, князь, — насмешливо произнесла Манью. Она заметила, как я отираюсь возле двери. В голосе китаянки прорезалась прежняя ехидная нотка. — Никогда женщину в платье не видели?

Голос — её. А вот всё остальное — уже нет.

— Такую — не видел, — честно ответил я.

Манью на секунду смешалась. Кажется, ждала чего угодно — колкости, шутки, — но только не прямого ответа. Её щёки чуть покраснели. Она отвернулась, сделала вид, что поправляет и без того идеальную причёску.

Шаховская посмотрела на меня очень внимательно. И очень понимающе. Сдаётся мне, княгиня поняла, какие мысли гуляют в моей голове.

Я откашлялся, толкнул дверь, чтобы открыть её пошире, и сделал приглашающий жест Манью. Пора было ехать на приём и заниматься насущными делами.

Хотя, признаюсь честно, дела в этот момент интересовали меня меньше всего.

Глава 13

К резиденции губернатора мы подъехали к семи, как и было велено в приглашении.

Дом Бао располагался в Новом Городе, неподалёку от казённой громадины Управления КВЖД. Отдельно стоящий особняк прятался за высокой оградой и весь буквально сиял огнями. Ограда была резная, кованая, над воротами висели бумажные фонари вперемешку с электрическими лампами. Двор был вычищен от снега полностью. К парадному входу один за другим подкатывали экипажи. Лакеи в ливреях помогали гостям выбираться.

Богато живут китайские сановники, надо признать. С размахом, с восточной пышностью, которую наляпали поверх остатков русской имперской роскоши. Резиденцию эту, судя по фасаду, тоже строили наши. А нынче у входа вытянулись гвардейцы Бао, и над всем витает дух чужой, победившей власти.

Еремей пристроил Марусю в общую очередь. Мы медленно поползли к крыльцу. Как только пролётка встала напротив ступеней, я выбрался наружу, подал руку Манью.

Китаянка вышла осторожно, придерживая подол. Одета она была по всем правилам зимнего выезда. Поверх платья — тяжёлая меховая шуба из общинных запасов Шаховской. На ногах тёплые боты. Бальные туфли Манью везла отдельно, в свёртке. Так все дамы делают. Приезжают укутанные, а уже в резиденции, в особой комнате, снимают верхнюю одежду, переобуваются, оправляют причёску — и выходят в зал во всей красе.