Настоящий американец 6 (СИ). Страница 21

Тишина ударила по ушам сильнее ветра. Впервые за всю дорогу можно было говорить нормальным голосом.

— Жива, — сказала Кэрол, хотя я ещё ничего не спросил. Голос у неё сел до шёпота. — Жива. Только она уже не отвечает мне.

Я обошёл машину и поднял Марион с сиденья. Светлое пальто было тяжёлое от крови и уже холодное от ветра. Сама она весила как ребёнок.

— Двери, быстро! Быстро, Кэрол!

Кэрол держала обе створки, и я внёс Марион внутрь.

Здесь никого не ждали, тем более нас. Горела лампа над стойкой, где-то негромко играло радио, и в вестибюле стояла та тишина, какая стоит в помещении, где всю ночь ничего не происходит.

Сестра подняла голову от журнала. Она не вскрикнула-ойкнула и не начала задавать глупые вопросы. Вместо этого просто встала, что есть мочи закричала куда-то в коридор за собой и выбежала из-за своей стойки.

— Сюда, клади её. Аккуратнее! Давай помогу.

И тут же кинулась помогать.

Санитары появились раньше, чем я успел дойти. Каталку они выкатили так, будто она стояла наготове.

— Голову держу. Сэр, руки уберёте на три. Раз, два, три.

Я убрал руки, всё. Дальше я уже не нужен.

— Живот твёрдый, — сказал я в спину сестре. — И она не дышала. Минуты две, может, меньше.

Сестра обернулась на ходу и кивнула. Один раз, коротко.

Каталку закатили в смотровую сразу за стойкой, и я пошёл следом и встал в дверях, и меня не прогнали, потому что до меня никому не было дела.

Первое, что они сделали, — раздели её. Не расстегнули, а разрезали: сестра взяла ножницы и пошла ими снизу вверх по светлому пальто, а потом по платью, и всё это разошлось под лезвиями и легло на стол по сторонам от неё, как разложенная бумага. Только тогда стало видно, сколько на неё вытекло.

Я смотрел на неё и понимал, что за всю дорогу она не издала ни одного звука. Ни на обочине, ни в машине, ни здесь.

Врач вошёл в халате поверх рубашки, с волосами, примятыми с одной стороны. Он даже не спросил, что случилось. Сразу положил обе ладони ей на живот и подержал их там секунды три.

— Давление.

Сестра уже накачивала манжету.

— Восемьдесят на пятьдесят.

— Ещё один замер через две минуты. И потом каждые две. Мне нужна скорость, и мне нужны точные цифры. Кислород!

Санитар вкатил тележку с баллоном и надел ей маску, и стекло маски сразу запотело изнутри, и это оказалось единственным во всей комнате, что говорило, что она ещё жива.

Ей подняли ноги и подложили под них что-то свёрнутое, накрыли одеялами до подбородка. Вторая сестра перетянула ей руку выше локтя, нашла вену и вошла в неё иглой с первого раза, и через минуту над каталкой уже висел флакон и по трубке пошло вниз.

— Кровь на группу и совместимость, — сказал врач, не поднимая головы. — Бегом.

Он взял её левую руку, посмотрел на перелом и положил обратно, как кладут вещь, до которой очередь дойдёт потом. Голову ей обложили и прижали, и на этом с головой тоже закончили.

— Восемьдесят на пятьдесят, — сказала первая сестра. — Нет. Семьдесят пять.

Врач разогнулся.

— Мне нужен Шеффер. И пока он едет — готовьте операционную. Мне нужно, чтобы было раз, два, три. Зашёл, помылся, начал резать. Только так.

На меня и Кэрол в этот момент никто и не смотрел, мы самым натуральным образом были мебелью. Предметами, которые выполнили свою функцию и, по сути, больше не нужны. И надо отдать должное местным айболитам, увезли они её действительно быстро. Сколько прошло времени? Пять минут? Много — десять. А каталка уже там, за дверьми.

Ну а я стоял посреди приёмного и чувствовал, как меня медленно отпускает. Не так, как после финиша Ле-Мана, но похоже, очень похоже.

А ещё хотелось курить.

Над скамьями висел плакат. Врач в белом халате улыбался и держал сигарету, и надпись под ним обещала мягкость и покой в горле. Плакат выцвел до довоенных цветов и висел тут, наверное, с тех пор, как его повесили, старая тут больница, видно. Но персонал хороший, на наше счастье.

Кэрол села на скамью. Потом её начало трясти, не сразу, а как трясёт человека, который много времени делал что-то настолько требующее концентрации, что ошибка, любая, это катастрофа.

Сестра вернулась за стойку, села, открыла журнал и закурила.

— Имя.

— Марион, — сказал я. — Фамилии не знаю.

И тут же вспомнил.

— Сумочка. Кэрол, у неё была сумочка. Права или что там у неё, должны быть там.

— Ой.

Кэрол побледнела.

— Да, а я забыла. Фрэнк, я забыла.

— Ладно. Тот большой парень, её охранник. Он точно её подберёт. Если придёт в себя, конечно.

Она смотрела на меня снизу вверх, и губы у неё дрожали.

— Ты ничего плохого не сделала, — сказал я. — Не переживай.

— Лакуа, — сказала она. — Её фамилия Лакуа. Марион Лакуа.

Фамилия и фамилия, обычная. Для меня она ничего не значила. Кто она и почему ходит с охраной, фамилия не пояснила совершенно.

— Возраст.

— Двадцать, — сказала Кэрол. — Или двадцать один.

— Адрес.

— Не знаю. Бруклин.

— Родные?

— У меня есть телефон, сейчас посмотрю в книжке. — Она запнулась и тут уже разревелась. — Фрэнк! Я и свою сумочку там оставила. Подождите, подождите, я попробую вспомнить…

— Умничка, — сказал я ей через минуту, хоть и в слезах, но она реально вспомнила!

Сестра записала. Потом подняла на меня глаза.

— А вы кто ей?

— Никто. Я вёз.

Она подождала. Я назвал имя и фамилию, и она записала с моих слов: Фрэнк Уилсон, не родственник. Адрес, я назвал Миддлтаун, и телефон, тоже домашний.

Сестра докурила, придавила сигарету и придвинула аппарат к себе.

Первый разговор шёл долго. Она ждала, пока на том конце снимут, потом ждала ещё, потом говорила, повторяла адрес больницы, повторяла имя, и голос у неё при этом не менялся вовсе — так говорят то, что в этом заведении приходится говорить часто.

Я сел на скамью рядом с Кэрол.

За стеклянными дверями зашуршало, и по козырьку пошёл дождь.

Мардж — сестру звали Мардж, я услышал это, пока врач тут командовал, — набрала второй номер, и в эту самую секунду дверь открылась.

— Слушай, а кто это так машину бросил⁈ — сказал вошедший от порога, и по вестибюлю на два голоса пошло эхо. — Прямо у входа, поперёк всего! Мардж, вы тут вообще ошалели? Мне что, за вас вашу работу делать?

Мардж отняла трубку от уха ровно настолько, чтобы посмотреть на него. Потом вернула обратно.

— Билли, отбой. Кэм уже здесь. Да, только что вошёл. Доброй ночи.

И положила трубку.

Офицер постоял. Снял фуражку, стряхнул её у порога, по плечам плаща у него текло, и обвёл глазами вестибюль. Мардж за стойкой. Нас двоих на скамье.

Молодой, лет тридцати.

Кэм подошёл к стойке, наклонился к сестре. Они поговорили вполголоса. Мардж развернула к нему журнал, он списал оттуда что-то в свою книжечку, не торопясь, и только после этого повернулся к нам.

— Мистер Уилсон?

— Да.

— Вы её привезли?

— Я.

— Откуда?

— Старый Вандербильт, — сказал я. — Тот кусок, который бросили, за Дикс-Хиллз. Уверен, вы знаете это место, офицер. Не можете не знать.

Он посмотрел на меня и ничего на это не ответил.

— Кем вы приходитесь этой девушке? Как давно вы её знаете?

— Простите, офицер, — сказал я. — Мне нужно позвонить.

Он посмотрел на меня.

— Позвонить? — повторил он.

— Да, моему адвокату.

— А зачем она вам? Вы совершили что-то противозаконное?

— Офицер, не делайте из меня идиота. Это вас не красит.

Кэм достал сигареты, вытряхнул одну и закурил, не торопясь, и всё это время смотрел на меня.

— Уилсон, значит? Из Нью-Йорка? Ладно…

Он кивнул Мардж на аппарат, отошёл к дверям и стал смотреть на дождь, всем видом показывая, что не слушает.

Перри снял трубку на четвёртом гудке, и голос у него оказался совершенно ясный, как будто он и не ложился. Была у Мэтьюза такая сверхспособность: никогда мне не удавалось поймать его на неготовности прямо сейчас разразиться обвинительной, ну или защищающей речью. Всегда у него голос в порядке.