Системный Кузнец XIII (СИ). Страница 21

— Диверсия, господин, — сказал он по-солдатски. — У них в гавани корабли стоят кучно. Снарядить десяток отчаянных голов на смоляных лодках, дать им зажигательной смеси и крючьев, потом пустить тихо ночью. Спалить им флот у причалов. А большую нашу часть тем временем отвести из-под удара. Покуда они со своим пожаром возиться будут, мы зверя перехватим и сами целы останемся.

— Складно, — кивнул командор. — Да только одно слово ты сам и сказал — «ночью». А до ночи ещё полдня с лишком. И эти полдня Иль-Ферро терять не будет. Они нынче же, по свету, попробуют достать Владыку — пока он у их берега и не ушёл под наши паруса. К ночи может статься, что зверь убит, ядро в их сундуке и жечь нам останется одно своё горе. Диверсия хороша, да поздно поспевает.

Гесслер хмыкнул и развёл руками, признавая правоту.

Следующим заговорил полковник Лотар — тот, что командовал тремя сотнями латников Железного Кулака, томившихся в душных трюмах. Человек прямой, в железе чувствовавший себя куда вольготнее, чем на воде.

— Тогда высадка, господин. Быстрая и дерзкая. Подойти под прикрытием на малых судах, выбросить людей на берег у Ржавых Деревень, где гарнизона нет, и ударить изнутри. Перерезать тропы, поджечь склады, посеять смуту. Остров крепок, пока един. А запусти ему червя под рёбра — затрясётся весь.

— И сколько твоих латников доплывёт до берега, Лотар? — Адельберт подался вперёд, упёршись кулаками в столешницу. — Связной нынче своими глазами видел, как один-единственный охотник скрутил нашего практика девятой ступени голыми руками да поволок, как кутёнка. Один. А их там — целая Гильдия. Это я не говорю уже про их древнюю защиту о которой связной говорил. Думаешь, они слепы? Они каждое движение наших килей считают, как ростовщик медяки. Едва твои лодки отвалят от борта — их накроют прежде, чем половина вёсел воды коснётся. Высадим мы не войско, а покойников.

Полковник насупился, но спорить не стал.

— Приманка, — негромко произнёс штурман Бранд, человек молчаливый, с обветренным лицом и глазами, вечно прищуренными. — Зверь голоден после спячки. Уведём его. Пустим судно с китовым жиром да живой рыбой в трюмах, со снастями, что бьют по воде, как раненая туша. Поведём его от острова, в открытое море, подальше от их гарпунов и защитной магии. А там, на просторе, где никто не мешает, всем флотом и возьмём.

Командор задумался над этим дольше, чем над прочим. Постучал пальцем по широкому синему пятну за проливом на карте.

— Вот это, Бранд, уже ближе к делу, — проговорил он медленно. — В этом есть здравое зерно. Увести зверя — значит вырвать его из их рук, не пролив своей крови на их берегу. Одно меня держит. — Он поднял палец. — Коли приманка сработает и зверь пойдёт за нами, а взять мы его не сумеем — а две трети шанса, господа, это это игра в кости, тогда разъярённая туша окажется посреди нашей же флотилии. И разнесёт половину вымпелов прежде, чем мы успеем развернуть гарпуны. Чтоб этого избежать, надо стоять не кучей, а врозь, рассыпавшись по морю широко, тактически. А такое построение — дело долгое. Покуда мы расставим сорок посудин как должно, и день минует, и зверя у нас под носом уведут.

Бранд молча наклонил голову — он не привык настаивать.

В наступившей тишине желчный Эрхард не утерпел снова:

— Стало быть, всё негоже. Диверсия — не время, высадка губительна, приманка медлительна. Так что же, господа стратеги, сидеть и ждать у моря погоды?

— Хуже того, что мы сейчас можем сделать, — это именно ждать, магистр, — ровно сказал Адельберт. — Промедление здесь худшая смерть из возможных. Затем я вас всех и позвал.

И тут с дальнего конца стола, где до сих пор молчал самый младший из них, раздался голос — звонкий с той дерзостью, какую дают человеку молодость да знатная кровь, не разбавленные пока поражениями.

— Дозвольте, господин лорд-командор.

Адельберт перевёл на него взгляд без особой охоты. Альбрехт фон Зольден. Двадцати двух лет, сын одного из столпов Дома Золотой Руки, посланный к флоту учеником придворных рунознатцев — а на деле, как полагал командор, затем, чтобы знатный папаша мог после хвастать, что и его кровинка ходила бить Владыку Глубин. Тонкое лицо, холёные руки, никогда не державшие ничего тяжелее пера да рунного резца. Адельберт за всю кампанию не ждал от него ничего, кроме изящных манер да помех под ногами.

— Говори, коли есть что, — буркнул он.

Юнец не стушевался. Придвинул к себе карту, обмакнул палец в пролитую на стол каплю вина и принялся чертить быстро, и движения выдавали в нём человека, что и впрямь знал своё ремесло.

— Каждый наш корабль несёт защитный рунный кожух. Поодиночке — слабый, верно. Такой выброс, о каком донёс лазутчик, ни один из них в одиночку не переживёт, рассыплется кожух, как лёд под кувалдой. — Он провёл линию, соединяя нарисованные точки. — Но руны, господа, тем и хитры, что складываются. Свяжите контуры между собою в верном порядке, плотным строем, борт к борту, по выверенной фигуре, — и отдельные кожухи сольются в один. В большой щит на всю флотилию. То, что раздавит одну посудину, такой щит примет на себя и устоит. И вот что важно. — Альбрехт поднял испачканный вином палец. — Такая древняя махина под горой не бьёт раз за разом, как лучник из колчана. Это единый выброс — выдох. Зарядить его наново — дело не быстрое. Стало быть, нам надо пережить один-единственный удар. Выстоять под ним — и руки у нас развязаны. Котёл пуст, крышка сорвана, а остров гол. Тогда хоть высаживайся, хоть жги, хоть зверя бери — нам никто не помеха.

За столом зашевелились. Гесслер подался вперёд, прищурившись. Бранд медленно поднял голову.

— И что ты предлагаешь? — спросил Адельберт, и в голосе впервые дрогнуло что-то, кроме усталости.

— Выстроить корабельную амальгаму как можно скорее, господин. Не ждать ночи, не плести приманок. Связать флот в единый контур, а потом самим же и спровоцировать их на удар — подойти к черте, заставить Гильдию спустить свою силу с цепи нынче же, пока мы готовы её принять. Они наверняка думают, что выброс — их последний козырь, так сказать погибельная карта для всякого, кто сунется. А мы обратим эту карту против них. Примем удар и заберём всё.

Командор долго смотрел на юнца через стол. Лампа качнулась, и тень от неё проползла по гладкому и дерзкому лицу.

— Знаешь, фон Зольден, — проговорил наконец Адельберт, и на его лице залегла усмешка. — Когда мне тебя приставили, я грешным делом решил, что прислали хлыща для красоты да ради отцовских заслуг. Чтоб после при дворе было кому пыль в глаза пустить — мол, и наш Альбрехт зверя бил. — Он качнул головой. — Удивил ты меня, парень. Каюсь, недооценил.

Юнец чуть склонил голову, но щёки его всё же тронул румянец.

— Скажи мне одно, — продолжил командор, и усмешка с его лица сошла, уступив место прежней тяжести. — Это наверняка сработает? Щит выдержит?

Альбрехт ответил не сразу — и тем понравился Адельберту ещё больше, потому что юнцы, не знающие сомнений, обыкновенно врут.

— Когда дело касается рун, господин лорд-командор, наверняка не скажет никто, — выговорил он твёрдо. — Мы не знаем, какова сила их контура под горой. Может, мой щит примет удар и устоит. А может, треснет и тогда нас всех развеет по проливу пеплом. Честно — не поручусь. — Он поднял глаза, и в них была холодная ясность. — Только выбора-то у нас нет. Чтоб развязать руки, надо принять удар, а чтоб принять удар, надо рискнуть. Иного пути я не вижу, да и никто за этим столом, сдаётся мне тоже.

Командор обвёл взглядом своих советников. Эрхард сидел, поджав губы и мрачно глядел перед собой. Полковник Лотар хмурился, видно переваривал сказанное. А вот Гесслер и Бранд, два старых морских пса, глядели на юнца с угрюмым воодушевлением.

Внутри Адельберта всё противилось. Тридцать лет командования конницей научили его не ставить тысячи жизней на чертёж, наспех выведенный вином на столе. Любая осечка с рунами грозила флоту полным уничтожением.

Но король оказал ему великую честь — доверил поход, от которого зависела его жизнь и судьба всей Альдории. А ни одно сражение, стоящее того, чтоб его помнили, ещё не было выиграно без риска. На суше или на воде — это оставалось неизменным. Кто хочет верную победу, тот пусть сидит дома и считает медяки, как магистр Эрхард.