Красный код. Том 3 (СИ). Страница 41

— К тебе новая инспекция приедет как только решат. Если решат…

— Сто процентов. Захотят лично взглянуть, взлетит или нет.

— Стремно!

— Глаза боятся, руки делают. Ищи во всем плюсы, инспекция — это же новый кач.

Я вернулся к квесту по Троцкому, перечитал строчку про последствия. Не прогнозируются. У пенициллина прогнозировались, система даже цифру прикинула. А тут развела руками.

Потому что Троцкий — это не лекарство. Убрать его значит выдернуть из тридцатых годов главного внутреннего врага, из которого потом сделали объяснение всему. Каждый процесс тридцать шестого, тридцать седьмого, тридцать восьмого шёл под троцкистским знаменем. Убери знамя — и что понесут вместо него? Бухарина? Рыкова? Не смешно. Они к армии вообще отношения не имели, занимались идеологией и экономикой. Не фигуры.

Или… понесут что-то хуже, на что я уже не смогу сослаться в радиограмме, потому что такого в моих учебниках не было.

Я открыл вторую строчку, ту, что висела с начала апреля.

Ветка развития «Прогрессор». Открыть за счёт свободного слота?

— Открыть.

Ветка «Прогрессор» открыта. Слотов: 5 из 6.

Вводное задание: «Опережение». Внедрить в производство или в войска техническое либо организационное решение, опережающее эпоху, с подтверждённым практическим результатом. Этап 1 из 3.

По завершении этапа доступен выбор начального навыка ветки:

«Эврика» — ваши идеи выглядят как озарение собеседника. Инженер, конструктор или врач «додумывается» до решения сам и защищает его как своё. Авторство участника не сохраняется.

«Бумажный таран» — ваши предложения проходят инстанции втрое быстрее: визы ставятся с первого раза, отказы пересматриваются. Каждое пробитое решение повышает интерес к вам особого отдела.

«Чутьё на кадры» — вы видите, кто из окружающих способен довести идею до результата: над персонажем с нужным талантом появляется отметка. Отметка не показывает, будет ли этот человек лоялен.

Я перечитал все три и поймал себя на том, что разглядываю их, как меню в дорогом ресторане, когда денег хватает на одно блюдо. А сначала ещё надо закрыть этап, чтобы вообще сесть за стол.

«Эврика».

Вот уж что я умею и без всякого навыка. Разгрузку Дейнека повертел, побегал в ней по обочине и через минуту рассказывал мне про флягу, которая бьёт по ноге, будто сам её изобрёл. Прибор для парашюта сейчас едет в Москву в портфеле у Скрябина. Порядок выпуска по весу сержант понесёт начальству, и через год в инструкции будет стоять чья угодно фамилия, только не Ковалёва.

С «Эврикой» это просто перестанет быть случайностью.

Удобно. И безопасно, что немаловажно. Никто не спросит взводного из Тирасполя, откуда он все это знает.

Только тогда меня в этой истории не будет вообще. Ни одной строчки. Нашёл чем гордиться — невидимка.

А с другой стороны, может, это и есть правильная работа для человека, которого не существует.

«Бумажный таран».

Тут я вспомнил, сколько раз за два месяца стоял с бумажкой в руке перед закрытой дверью.

Наставление для снайперов пришлось выцарапывать через жену комиссара, с визой Олейникова, врать Гуляеву про учебную базу Разведупра. Прицелы ПЕ пришли, когда их попросил комдив. ППД — шесть штук, а заявку на остальные Лёва сейчас двигает через управление снабжения. Подрывную машинку я хитрым образом вписал в план мероприятий только потому, что в договоре с Розановым оказался пункт «условный подрыв», иначе её бы мне не дали никогда. Разгрузки Олейников согласовал «в экспериментальном порядке, на один взвод», и только после того, как по штабу прыгали шестеро командиров.

Втрое быстрее. Визы с первого раза…

Я прикинул, что было бы, будь у меня такое ещё в феврале: автоматы на весь взвод к Первому мая, машинка, провод, катушки, еще одна радиостанция своя.

А минус? Интерес особого отдела. Гогоберидзе и так уже светится «заинтересованностью». Он меня пас с первого вечера, с того самого застолья, где я пил семь рюмок и строил из себя болтуна. Если после каждой пробитой бумажки он будет смотреть на меня ещё внимательнее… Блин, как все сложно.

Хотя, если подумать, Шалва сейчас сам мне договор принёс. Его интерес может работать и в обратную сторону.

«Чутьё на кадры».

Над этим я думал дольше всего, потому что тут каждое попадание было бы по делу.

Повара Приходько я держал на подхвате и прикидывал, кем бы заменить, пока он не сварил на двух треногах кашу, от которой взвод замолчал, как в театре. Гриценко я до стрельбища вообще не выделял: рябой парень из второго отделения, лёг, полежал две минуты, выбил четыре из пяти с четырёхсот. Звонарёв — худой, дёрганый, ниже всех ростом, а с трёхсот кладёт в ладонь. И в радио понимает. Селивёрстова я, наоборот, ставил на оптику, потому что лучший стрелок, а он её возненавидел.

То есть все свои кадры я находил тыком. Везло. И один раз промахнулся.

А впереди нужны люди, которых я вообще не знаю, где искать. Моряк, который пройдёт на моторке между скал норвежских шхер. Люди Лёве в Разведупр, которых ему надо собрать как можно скорее. Гуляева я ему сосватал, но Гуляев один.

Над головой отметка: этот может.

Я закрыл описание и открыл заново, уже третий раз.

Смешно. Все три полезные. Каждый закрывает дыру, в которую я уже падал.

— Ты чего затих? — написал Лёва.

— Я взял Прогрессора.

— И как?

— Хрен знает. Все вкусное — смотри в профиле, у тебя же открыто.

— Ах, да…

— Все, отключаюсь, дел выше крыши.

— С тебя записка. А я уже допилю ее.

— Забились. Должен будешь.

— Да куда ж без этого…

ГАЗ подпрыгнул на колдобине, и кто-то потрогал меня за колено.

— Товарищ Ковалёв, — сказал Соломон Маркович. — Вы как? Всё нормально?

Я открыл глаза. Он смотрел поверх очков, по-докторски, прямо в зрачки.

— Все в порядке, просто задремал.

— Задремал он! — Соломон Маркович обернулся к медсёстрам, как будто показывал им редкий случай. — Вот, девушки, смотрите внимательно, какие нервы у краскома. Сам прыгнул. Взвод прыгнул, сорок человек. А он там за каждого отвечает, не дай бог хоть одна нога, — и вот, пожалуйста, в машине спит как младенец.

— Разве что не похрапывает, — заметила Домника с переднего сиденья.

Медсёстры засмеялись.

Глава 25

Писаниной я заниматься не любил, но пришлось.

Бумага для Лёвы шла туго. Подготовить ее надо было так, чтобы Урицкий прочёл все как собственные идеи Юницкого, пришедшие ему в голову во время инспекции. Я переделывал абзацы, вычёркивал всё, что пахло мной, и через час понял, что не знаю главного: на что мои снайперы способны на самом деле, а не в тот солнечный день, когда на них смотрел Лева.

Позвал Фомина. Уточнил детали — сколько выходов, в какую погоду, кто отвечал за мишени. Старшина отвечал обстоятельно, а под конец почесал за ухом и сказал, что цифры не у него, цифры у Вербицкого, тот всё в тетрадку заносит.

Писарь пришёл с журналом.

Толстая тетрадь в клеёнчатой обложке, та самая, куда он с марта заносил каждый выход обеих пар. Он раскрыл её на последних страницах, где свёл всё вместе, и молча подвинул мне.

Я читал долго.

И чем дальше читал, тем меньше мне это нравилось.

Тот день, что видел Лёва, оказался лучшим за весь месяц. Тихо, солнце, ни ветерка — и вот тогда Гриценко со Звонарёвым положили всё, что я потом с гордостью пересказывал всем подряд в полку. А в графах, где рядом стояла пометка «ветер», «пыль», «морось», результат проваливался. Не чуть-чуть. В яму. В безветренную погоду при хорошей видимости стрелки уверенно поражали цели на 300 метрах голову, на 500 фигуру. Беспокоящий огонь можно вести на 700–800 метрах. Сумерки, рассвет, боковой ветер — показатели резки падали.

— Это по обеим парам? — спросил я.