"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ). Страница 3

— Сегодня вам потребуется…

Голос вышел тише, чем я рассчитывал. Колонки разнесли по залу сиплый вдох и придали ему такую глубину, которой я не планировал. Звукорежиссёр не убрал громкость. Зал принял случившееся за новое средство воздействия. В первом ряду медленно кивнул мужчина в тёмном пиджаке. Он уже получил смысл. Мне оставалось узнать, какой именно.

Я попробовал вдохнуть глубже. Воздух дошёл до половины и остановился. Грудь сдавило, по шее прошёл пот, пальцы левой руки начали неметь. Я взялся ими за лацкан, придав движению вид привычного жеста. Лацкан почувствовал себя лучше. Пальцы — нет.

Нужно было закончить предложение. Семь или восемь секунд. Девять слов, если не считать предлогов. Я выступал после ночных перелётов, с сорванным голосом и на площадке, где за пять минут до выхода перестал работать главный экран. Однажды команда трижды меняла финал уже во время выступления, подавая новые формулировки на служебный монитор. По сравнению с этим девять заранее известных слов выглядели разумной нагрузкой.

— Сегодня… — повторил я.

Повтор прозвучал весомо. Зал ответил полной тишиной. Люди решили, что я усиливаю главное слово. Возможно, именно эту часть они потом и вырезали бы для социальных сетей: две паузы, тяжёлое дыхание, лицо уверенного в себе человека. Внизу появилась бы надпись крупными буквами. Музыку добавили бы позже.

Я сделал шаг к краю сцены. Правая нога ушла дальше, чем требовалось, левая задержалась. Пришлось выбросить руку в сторону, чтобы сохранить равновесие. Несколько зрителей одновременно втянули воздух. Я остановился, выпрямился и опустил руку медленно, будто движение тоже входило в постановку. Аплодисментов не последовало. Люди ещё не поняли, разрешено ли им восхищаться.

Свет стал ярче. Я знал, что приборы не меняли мощность: такой переход стоял бы в режиссёрском листе, а я помнил его лучше собственного расписания на следующую неделю. Лица в первых рядах потеряли очертания. Слова на экране за спиной начали двоиться. Я нашёл красный огонёк камеры и удерживал взгляд на нём. Красный огонёк означал запись. Пока я видел его, вечер продолжался.

Я хотел сказать, что для первого действия не требуется особого состояния. Подходящая мысль для финала и вполне уместное замечание лично для меня. Оставалось произнести: «Не ждите готовности. Сделайте первый шаг сегодня». Восемь слов. Можно было убрать «первый» и сократить задачу до семи.

— Не ждите… — сказал я.

В зале зашевелились. Теперь люди слышали не только паузу. Женщина в белой блузке поднялась с кресла. Мужчина рядом потянул её за рукав, но она указала на сцену. У боковой кулисы появился человек из команды. Он остановился на границе света, потому что выходить без сигнала было нельзя. Хорошая команда до последнего соблюдает регламент. Иногда это мешает спасти мероприятие. Иногда — ведущего.

Я повернулся к кулисе. До неё оставалось шагов двенадцать. Там находились люди, вода, стул и телефон. Телефон представлялся особенно важным, хотя звонить я никому не собирался. Современный человек привык, что при любой неприятности рядом должен лежать заряженный прямоугольник. Он мог не помочь, но придавал беде организованный вид.

Я сделал ещё шаг. Колено подогнулось. Я успел поставить ногу шире и остался стоять. В зале поднялись уже несколько человек. На верхних ярусах продолжали смотреть спокойно: до них тревога ещё не добралась либо со стороны моя борьба всё ещё походила на дорогую режиссуру. Я поднял руку, показывая, что всё в порядке. Рука дрожала.

Этот жест, наконец, испортил впечатление. Из-за кулисы выбежала координатор. За ней появился мужчина из технической команды. Я хотел сказать им не выходить, потому что финал ещё можно было закончить, а появление посторонних на сцене всегда разрушало запись. После мероприятия пришлось бы монтировать общий план или закрывать их фигуры изображением экрана. Работа бессмысленная и дорогая.

— Всё… — произнёс я.

Координатор ускорила шаг. Зал услышал слово и решил, что я подвожу итог. В первых рядах снова начали хлопать. Один человек поднялся. За ним встал сосед. Движение быстро пошло по партеру, и через несколько секунд люди уже поднимались рядами. Овация началась второй раз.

Я продолжал смотреть на красный огонёк. Камеру не выключили. Оператор либо не понял происходящего, либо понял и сохранил профессиональное спокойствие. Запись требовалось вести до команды режиссёра. Человек падал один раз. Дубль снять было невозможно.

Петличка передавала в зал моё дыхание. Каждый вдох проходил через колонки и возвращался ко мне с задержкой. Получалось, что один человек задыхался на сцене, а второй повторял за ним через долю секунды, не помогая и не отставая. Я попытался расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки. Пальцы не слушались. Левой рукой я промахнулся мимо воротника, правой всё-таки зацепил ткань, но пуговица держалась. Портной мог быть доволен качеством работы. Костюм и рубашка собирались пережить владельца в превосходном состоянии.

Координатор была уже в нескольких шагах. Она говорила, но я не разобрал слов. По лицу видел: это не утверждённый финал. Я хотел успокоить её и закончить фразу. Люди стояли. Камера работала. На боковом служебном мониторе продолжали меняться цифры оплат. Даже приступ не остановил продажи. Возможно, наоборот, добавил финалу убедительности. Человек, требовавший начать сегодня, подтверждал серьёзность намерений всем доступным организмом.

Я снова открыл рот. Воздуха для голоса не осталось. Ноги перестали держать. Я опустился на колени, выставил руки и ударился ладонями о сцену. Петличка передала удар в колонки. По залу прошёл шум, затем аплодисменты стали ещё громче. Часть публики решила, что именно так и должен заканчиваться вечер: ведущий на коленях, свет в глаза, обещание новой жизни и максимальная степень личной вовлечённости.

Координатор подбежала первой. Она схватила меня за плечо и позвала по имени. Следом около меня опустился мужчина из команды. В первом ряду уже перелезали через кресла. Охрана пыталась остановить людей у сцены.

Я видел всё это отдельными фрагментами. Белый рукав. Чужая ладонь на моём запястье. Красный огонёк. Служебный монитор, где цифра снова изменилась. Хотелось объяснить, что продажи нужно сохранить, запись не выключать и общий план взять с правой камеры. Потом стало ясно, что эта задача уже не моя. Я успел подумать: «Вот и всё. И даже не с понедельника».

Меня подбросило и ударило затылком о твёрдую поверхность. Боль — это первое, что я почувствовал. Она находилась сзади, немного выше шеи, и была до неприятного убедительной. Следом пришёл грохот колёс, скрип дерева и частый стук копыт. Всё вокруг тряслось. Сиденье двигалось подо мной, плечо тёрлось об обитую тканью стенку, а перед глазами прыгал прямоугольник мутного света.

Я вдохнул. Воздух вошёл свободно. Второй вдох тоже получился. Грудь не сдавливало. Сердце билось быстро, но явно считало прежнее нарушение договора исчерпанным. Я приложил ладонь к груди, ожидая боли, неровного толчка или хотя бы объяснения. Под плотной тканью находилось живое тело, которому происходящее, судя по работе сердца, не казалось чрезвычайным.

Я открыл глаза шире. Надо мной была низкая крыша. Передо мной — узкое сиденье. По сторонам — деревянные стенки, потёртая обивка и окна, за которыми мелькали свет, пыль и зелень. Карета. Карета? Он шла по неровной дороге, подпрыгивала на каждой яме и всякий раз сообщала позвоночнику, что следующие несколько метров будут не лучше предыдущих.

Ни сцены, ни людей, склонившихся надо мной, ни белого света больничной палаты не было. Красного огонька камеры тоже. Я поднял руки. Они подчинились сразу. Руки были… не мои. Пальцы казались длиннее, кожа — моложе, на тыльной стороне не было знакомых пятен и тонких морщин, которые прежде особенно хорошо замечались под сценическим светом. Манжеты рубахи выглядывали из рукавов тёмного сюртука. На запястье отсутствовали часы.

Я перевернул ладони. Потом снова. От второго осмотра руки не стали более знакомыми. Карета качнулась. Я ударился коленом о противоположное сиденье и выругался. Мне показалось: голос выше моего. Не настолько, чтобы принять его за чужой из соседней комнаты. Достаточно, чтобы понять: соседняя комната сейчас находится у меня в горле.