Придуманная женщина. Страница 3

Обещаю счастливый финал. Мне нравятся хеппи-энды, хотя и считается, что в серьезном произведении все должно заканчиваться трагично. Главные герои либо умирают, либо понимают тщетность своих надежд на лучшее, либо уезжают в Тибет за новым знанием, бросив на произвол судьбы несколько несовершеннолетних ребятишек.

Не понимаю, признаться, чего в этом хорошего. Мир вокруг и без того несовершенен, а своими трагедиями мы делаем его и вовсе эсхатологичным. Возможно, печальный исход заставит кого-то задуматься и изменить собственную жизнь. Но вероятнее всего, ими окажутся люди, которые и без того постоянно рефлексируют и спасают человечество.

Мариам мне почти приснилась, а потому у наших отношений не мог быть печальный финал.

Точнее, у отношений не могло быть конца вовсе, поскольку мы благополучно пропустили и начало, и все прочие части традиционного романа.

Наш с ней роман не мог бы состояться, даже если бы изменились почти все начальные условия.

Мы с Мариам принадлежим к разным культурам, а возможно, и к разным вселенным. По крайней мере, мне иногда так казалось, когда я смотрела в ее темные странные глаза.

Передо мной инопланетянка. Человек из далекого космоса. На земле такие не живут! Разве что можно предположить, что они появятся через тысячелетия эволюции. Такие, как Мариам: идеальные и гармоничные.

Забавно, что эти характеристики относились не к внутреннему миру Мариам, оставшемуся для меня загадкой, — возлюбленная редко приподнимала край плотного покрывала, скрывающего мысли и чаяния, а к ее внешности.

Других таких красавиц на свете нет, как бы ни банально это звучало.

Но я не сумею описать ее. В русском языке — да и в любом другом тоже! — нет слов, способных передать глубину и мудрость взгляда этой женщины, пластичность ее тонких рук, мимолетную игру эмоций на лице, почти незаметную, такую, что, уловив усмешку или грусть в глазах Мариам, я не верила в ее реальность. Казалось, что передо мной сфинкс или Мона Лиза: существо одновременно совершенно неподвижное, нарисованное маслом или изваянное в камне, но живое и способное глубоко чувствовать.

Мариам казалась неправдоподобной даже в самых обыденных вещах.

Ее низкий, спокойный, почти лишенный модуляций голос будил во мне страсть и трепет. Но теперь я даже и не вспомню этот тембр, хотя храню в памяти голоса сотен случайных знакомых. Свойство памяти, присущее многим близоруким, — хорошо запоминать звуки, запахи, тактильные ощущения — все, что стоит вне визуального ряда, которое почему-то иногда подводит в ответственные моменты.

Изгиб бедра Мариам, полускрытый плотным, даже, скорее, толстым халатом, агрессивно-красным, неприятным и подлежащим осмеянию, будь он надет на кого угодно, кроме нее, заставлял меня на миг забыть даже о болезни сына.

Тягучая, медлительная манера двигаться и мягкая походка вынуждали почти рыдать от восторга.

Как будто мне не из-за чего было тогда плакать!

Безусловно, моя тайная платоническая возлюбленная даже не догадывалась о моих чувствах, которые и для меня до сих пор непостижимы.

Как такое могло случиться со мной в столь трагических и тяжелых обстоятельствах?

Так-просто-не-бывает.

Наверное, я это выдумала потом, переосмысливая тогдашний опыт в иной, спокойной и размеренной жизни, лишенной трескучих фейерверков и бессильных слез.

Или мне это приснилось тогда, привиделось полубредовыми тягостными ночами, душными, нескончаемыми, полными страха, молитв всем богам мира и надежды.

А может, это действительно произошло и помогло мне банально не сойти с ума. Когда малыш тяжело болен, безумие в минуты слабости кажется многим спасительной гаванью. Там — за безумием — все хорошо, нет этого постоянного напряжения и самого невыносимого переживания: невозможности помочь самому дорогому человеку. Что-бы-я-ни-делала-я-бессильна.

С этим справиться труднее всего.

И Мариам была человеком, который невольно помог мне преодолеть свою слабость и обрести веру в лучшее.

Как уже было сказано, несколько лет я не решалась писать об этой истории, опасаясь повторения ситуации, связанной с болезнью моего сына, с болезнью редкой, тяжелой и не поддающейся окончательному излечению, по крайней мере, пока ребенок мал. Каждый день, прошедший со времени нашего выхода из больницы, можно считать победой. Я с тоской думаю о возможности рецидива, хотя врачи и сказали мне, что вероятность этого ничтожна и чем старше сын, тем меньше стоит опасаться возвращения болезни.

Но, черт побери, я ипохондрик и паникерша! Как я могу поверить в хорошее?

Стоп.

Так не годится.

Я давно уже знаю, что одно из главных условий прихода гармонии, спокойствия и радости к человеку, живущему в этом мире, — правильно назвать этого человека. Подходящее имя должно отражать какой-нибудь позитивный момент из жизни называемого, миг, когда он был счастлив и безмятежен.

Этот момент спроецируется на настоящее, и оно заиграет яркими красками минувшего счастья.

Чтобы этот рассказ не испортил Лешке и мне теперешнюю жизнь, я подарила нам новые имена для того периода. Сына теперь зовут Прыгающий с подоконника, и это имя разбудит в окружающем мире энергию и бодрость.

Впрочем, это будет его второе имя, внутреннее, то, которое я использую, когда думаю о сынишке. В моем рассказе Лешка останется Лешкой. Иначе я буду подозревать, что рекламирую некую тоталитарную секту, в которой гражданские имена принято скрывать, а можно использовать лишь специальные, сектантские.

И это тягостное ощущение способно разрушить мое повествование, сделать его неровным и даже нервным.

Что, безусловно, неправильно. Оно и без того не отличается излишней плавностью.

А меня? Как же будут звать меня тогдашнюю? Кем я была тогда?

Над этим придется задуматься. Или… нет? Все вполне очевидно и прозрачно?

Я оглядываюсь назад, прокручиваю в памяти эту историю и понимаю, что меня зовут Та, которая смотрит на Мариам.

И это прекрасно.

— Почему это случилось с моим ребенком? — подобный вопрос задавала врачам каждая женщина в нашем отделении, да и любая женщина мира, чей ребенок болен, спрашивает себя, окружающих и своего Бога о том же.

— Причин может быть много, — отвечали врачи, — например, болезнь матери во время беременности. В начале срока, примерно на пятой-шестой неделе. Или алкоголь с никотином. Прием антибиотиков — тогда же, на первом-втором месяце. Экологические условия неблагоприятные. Даже просто подскока давления в нужный момент достаточно! А иногда это генетические проблемы…

— Я не болела ни одного дня, когда была беременна! Не выпила в жизни ни капли алкоголя! Не выкурила ни одной сигареты! Почему же так случилось? — в отчаянии спрашивала Мариам.

Она уже знала, что любой ответ врача ее не устроит, ведь он был далеко не первым. В Филатовку Мариам и ее сын попала после больниц в Грозном и Ростове-на-Дону.

— Достаточно стресса простого. Перепсиховала — и вот…

На это ей нечего было возразить. Она жила в Грозном с мужем и старшей дочерью, когда носила Маги. Стрессов там достаточно.

Хотя Мариам неоднократно говорила мне, что все эти пустяки в окружающем мире ее не волнуют. Лишь бы муж и дети были здоровы, а остальное… А что остальное? От судьбы не уйдешь, так зачем нервничать заранее?

«Спокойствие, только спокойствие» — великолепнейшая волшебная формулировка Карлсона, которую многие склонны недооценивать. Однако эта фраза помогает хранить если не мир во всем мире, то мир в своем уютном уголке вселенной.

И Мариам следовала этому простенькому совету. В отличие от меня.

Моя недавняя — но уже бывшая — подруга Татьяна, психотерапевт, вообще не верит в иную, кроме психической, природу пороков развития, а взгляды на этот вопрос врачей считает глупыми и неверными. Таня верит в психосоматическое происхождение любых проблем со здоровьем, исключая разве что несчастные случаи. Да и они, безусловно, стремятся воссоединиться не с произвольно взятыми индивидами, а с людьми особого качества.