Мастер Трав XI (СИ). Страница 14

Не все слова мне понятны, но я понимаю, что дело именно в том, что я показал папе. В семенах. Но он же обещал не рассказывать маме!

— Причем пробудился без всяких дополнительных зелий прорыва, без инициации. Просто взял и пробудился. Не думала, что это важно?

Мама молчит. И мне это совсем не нравится. Неужели она не может…сказать что-то? Защитить меня? Хотя я не понимаю, что сделал не так.

— Мы можем уехать, — вдруг говорит мама.

Я замер.

Вот теперь мне стало страшно. Уехать? Я не хочу никуда уезжать. Я люблю этот дом. Я люблю свои растения. Я люблю…свою комнату. А еще я люблю то огромное Белое Древо, которое теряется в небесах. И я должен это бросить?

Древо…меня к нему тянет. Мама с папой водили меня к нему, к его корням. Я даже карабкался по ним. Почти сам. Папа помогал совсем немного. Папа мне рассказывал, что когда-то кора этого Древа была покрыта узорами, переливающимися золотом, но сейчас оно голое. Мертвое. Без коры и без узоров.

Но я люблю это дерево не только поэтому. В один из дней, когда папа привел меня к нему, прикоснувшись к мертвому корню, я ощутил, как через мое маленькое тело прошла волна силы. Это было очень приятно. Будто я был голоден и наконец-то стал сытым.

Но это было только в одном месте мертвого корня. Я его запомнил, то место. Там была небольшая вмятина. И так происходило еще несколько раз. Я шел к этому месту, когда мы приходили к Древу. Пока это не прекратилось.

А потом…появились способности и из-за них родители ссорятся. Лучше бы они не появлялись!

Я слышу как мама плачет. Я не люблю когда она плачет.

— Да, именно это я и должен был знать! — вдруг сказал папа, — Чтобы понимать, что делать.

— Делать «что»? — с вызовом спросила мама. — Что-то с ним? Или ты хочешь, чтобы его…

Папа не ответил.

— Я сказала, мы можем уехать обратно в Янтарный, — упрямо повторила мама.

— В эту дыру? Ни за что, — отрезал папа.

Янтарный… Мама часто рассказывала о нем. О месте, где она родилась. Она говорила, что там лес бескрайний, как зеленое море, и он намного красивее столицы. Но мне было сложно представить, что может быть красивее огромного белого Древа. Хотя она утверждала, что там Древа живые, полные энергии и с узорами, в отличие от Белого Древа Столицы.

— Какая разница, дыра или нет⁈ — вдруг закричала мама. — Там мы будем в безопасности! Если ты так боишься, что его… что о нем узнает Надзор! Да и вообще, детей долго не проверяют на Дар. До инициации еще годы и годы!

— Не проверяют, — ответил папа — Но кто знает, кто может увидеть то, что он делает? Слуги? Соседи? Симбионтов ищут не только по камням проверки, Лилея.

— Ну тогда Янтарный! — уже тише сказала мама, — Там можно затеряться, жить, и никто не будет обращать внимания на мальчишку, копающегося в земле.

Я замер почти не дыша. Я просто слушал.

— До поры до времени, — глухо ответил отец. — Это не решит проблему. Его Дар будет расти, он потянется к лесу, а лес потянется к нему.

— А что решит⁈

— Есть способ. — сказал папа.

И от этих слов мне стало не по себе.

— Ты о чем?

— Глушитель дара.

Что значит «глушитель дара»? Звучит…плохо.

— Я против. — резко сказала мама.

— Это решит все проблемы, — смягчившимся голосом сказал папа — Чем раньше сделать это, тем лучше. Тем меньше это повлияет на него. Пока духовный корень еще формируется, пока каналы не окрепли.

Я запоминал каждое слово.

— Нет! Это… это же искалечит его! Он станет…

— Станет кем? Пустышкой?

— Да!

— И что? А представь, что Дара бы у него вообще не было? Такое тоже бывает. Жил бы как обычный человек, в этом нет ничего плохого.

— Но он есть! Дар есть!

— Лилея, — сказал папа, — Тебе лучше, чтобы Надзор его забрал? Использовал, выжал досуха, а потом уничтожил, как они любят это делать? Да? Этого ты хочешь? Или ты хочешь, чтобы он жил обычной жизнью и горя не знал? Что ты хочешь для нашего сына, Лилея⁈ Разве Дар настолько важен по сравнению с его жизнью⁈

Мама заплакала и папа начал ее успокаивать. Я осторожно и тихо, с колотящимся от волнения сердцем, пробрался обратно к себе в комнату.

Следующее воспоминание.

Я лежу в кровати. Мне плохо, меня знобит. Мама и папа сидят рядом. В руках у матери чашка с густой, темной жидкостью.

— Это обязательно пить? — слабо спрашиваю я. Лекарства всегда горькие, но это пахнет как-то особенно мерзко. Будто пеплом и чем-то…сгнившим.

— Без него ты будешь очень долго болеть, милый, — мягко, но с дрожью в голосе говорит мама. — Ты же хочешь побыстрее выздороветь?

Я киваю. Я не люблю лежать. Я люблю бегать. Люблю копаться в земле. Но это уже третье лекарство, которое я пью, и это самое мерзкое. Если судить по запаху. Но…я верю маме.

— Да, хочу.

Я беру чашку и делаю глоток. Вкус отвратительный.

А потом происходит нечто страшное. Ощущение такое, будто мне в горло, в грудь насыпали раскаленного, сухого песка. Он царапает изнутри и сковывает дыхание. Я задыхаюсь, начинаю страшно кашлять, из глаз брызжут слезы.

— Мама…это больно.

— Так надо, –каким-то сдавленным голосом говорит она. — Так надо…это пройдет.

Следующее воспоминание.

Я «вылечился». Мне пришлось пить то противное лекарство много раз. В прошлые разы, когда я болел, мама не давала мне этого лекарства. И с ним я даже дольше болел.

Это странно…

Я стою посреди сада и мне страшно. Страшно потому, что я не слышу их — голоса растений исчезли. Я пытаюсь потянуться к цветку в земле, поговорить с ним, дать ему своей энергии. И…ничего. Ничего не получается. И так каждый раз.

Это больно. Я перестал слышать и чувствовать растения.

— Это из-за болезни? — спрашиваю я маму, дергая ее за подол платья. — Это пройдет? Я не слышу их…

— Пройдет, — кивает она и отворачивает голову куда-то в сторону.

А я понимаю, что она врет. Потому что она отворачивается и не смотрит мне в глаза.

Следующее воспоминание.

Мне грустно. Невыносимо, серо грустно. Мне больше не хочется смотреть на Белое Древо. Не хочется выходить во двор. Я просто сижу на ковре и смотрю в стену. Мир потерял краски. У меня отняли что-то огромное и очень важное, без чего я уже не я.

Я несколько недель не выхожу на улицу. Еда вся какая-то не вкусная.

Дверь открывается. Входит папа. Он садится передо мной на колени и крепко обнимает.

— Сейчас полегчает, Элиас. Всё пройдет.

Он отстраняется и смотрит мне прямо в глаза. Я вижу, как его зрачки начинают светиться серебряным цветом. Это красиво. Я не знал, что папа так умеет. Но он никогда так не делал на нас с мамой. Только на тех, кто приходил в наш дом.

А затем я чувствую, как в мою голову скользит что-то чужое, холодное, но успокаивающее.

— Папа? — шепчу я.

— Сейчас, — отвечает он, но его губы не двигаются. Голос звучит прямо у меня в голове.

Следующие дни проносятся калейдоскопом. Я, уже отстраненный, наблюдаю, как Элиас снова становится бодрым, веселым ребенком. Он бегает, смеется, просит игрушки. Он забыл. Забыл голоса растений, забыл Белое Древо, забыл пустоту внутри. Это прошло. Отец ему действительно помог. По своему.

Я чувствую, как все сложнее удерживаться в этих воспоминаниях и в какой-то миг меня просто вышвыривает из них.

Я распахнул глаза и судорожно втянул воздух. Меня тут же скрутил жесточайший приступ тошноты. Я перекатился на бок, едва успев свеситься с кровати, и меня вырвало.