Наследница пустоты (СИ). Страница 13

Кап.

Снова дождь. Но на этот раз не уверенный перестук капель тёплого летнего ливня, а навевающий тоску унылый шелест холодной мороси.

Спустив ноги с кровати, поёжилась. Глиняный пол обжёг холодом. Нащупала босыми ступнями старые Гаврииловы сапоги, всунула ноги и поднялась.

Ага. Вот оно. Новая напасть. У печи на полу темнело мокрое пятно, на закопчённом потолке расплывалось чёрное. Крыша потекла.

— Замечательно, — пробормотала Ольга.

Воля снова не отозвалась.

Щенки спали, сплетясь в тугой белёсый комок. Бес пристроился сверху, раскинув лапы, Бездна дышала глубоко и ровно. Ольга накинула на них старую овечью шкуру, найденную вчера в чулане, и те даже не пошевелились.

И опять Воля смолчала.

Ольга поймала себя на мысли, что разговаривая с невидимкой она наконец перестала чувствовать себя одинокой. Пожалуй, впервые с тех пор, как уехал Гарик. А ведь ей даже когда-то казалось, что остаться на острове одной — это не так уж и страшно. Никто не смотрит косо на княгиню Волынскую в стареньком платье, идущую пешком по улице. Никто не поджимает брезгливо губы при виде её босых ног. Здесь никому не было дела до них.

А там — было.

Гарик хоть и молчал, но по тому, каким серым и сжавшимся он возвращался после каждого выхода в столичный свет, Ольге всё становилось понятно. Их выкинули, как больных щенков сука выкидывает из гнезда. Вышвырнули умирать и забыли.

А вдруг она не вернётся?

Хмурое небо светлело. Ольга замерла у окна. В мутном стекле отражался большеглазый мальчишка в длинной, до щиколоток, рубашке. Спутанные светлые волосы торчали в разные стороны. Только глаза — тёмные, редкого вишнёвого оттенка — были единственным наследством отца, которое Ольга носила с гордостью. Она любила быть на него похожей.

И вдруг чётко увидела: за узкой спиной этого мальчишки прячется растерянная молодая княжна. Так жить было проще — будто в сарае действительно поселился смелый и твёрдый маг. Тот, кто способен защитить, ткнув кочергой в живот мещеряковскому приказчику. Тот, кто напугал до икоты мальчишек. Тот, кого боится Тимофей.

Привычка во всём полагаться на брата стала для неё большой бедой, и только теперь она это ясно поняла, спрятавшись за себя же. Если Воля не вернётся — что тогда? Что, если она вообще привиделась, и Ольга действительно сходит с ума?

Дверь тихо скрипнула.

Пустота. Мокрая и невероятно довольная. Зайдя в дом, сука немедленно отряхнулась, окатив Ольгу фонтаном брызг.

— Вот спасибо, — прошипела та, вытирая лицо.

Теперь мало того, что холодно, так ещё и мокро. Сука и ухом не повела, вильнув хвостом, бросила взгляд на фонарь и неторопливо обошла комнату. Подошла к миске со скисшим молоком, понюхала, презрительно фыркнула и направилась к матрасу. Носом бесцеремонно скинула овечью шкуру, растолкала щенков, брякнулась на лежанку, вытянула длинные ноги и громко, с присвистом вздохнула.

Кажется, она выглядит теперь куда толще, чем несколько дней назад. Кормящая сука толстеет? Присев у матраса, протянула руку, осторожно ощупала живот. Он был туго набит.

Ничего себе.

— Ты что, охотилась? В дождь?

Пустота зевнула и прикрыла глаза. Ответ был очевиден.

Вечером знакомый вой долго не давал Ольге уснуть, и Воля сказала, что луна здесь ни при чём, а это собаки так друг друга зовут. Вой — это всегда зов. Кажется, неведомый кавалер звал Пустоту поужинать, и, судя по её плотно набитому брюху, дозвался.

Кап-кап. Кап-кап.

Нашла в чулане старое жестяное ведро и подставила под капли. Они весело застучали по дну. Уснуть под такой аккомпанемент точно не выйдет. Потрогала висящие на верёвке за печкой штаны — сырые. Тяжело вздохнув, полезла в бездонный сундук.

Долго перебирала там Гарикову одежду, пахнущую отчего-то полынью и затхлостью. В ворохе старой одежды нашлись вполне приличные гариковы штаны, очередная льняная рубаха и пояс, красиво расшитый цветочными узорами. Помнится, матушка называла эту одежду, пошитую неведомой мастерицей по просьбе брата, «простецкой» и приказала убрать её в старый чулан. После землетрясения никто не подумал искать там господские вещи. Только это сундук и спасло.

В нём лежали ещё и давно вышедшие из моды матушкины платья. С десяток, не меньше. Отцовских вещей почему-то не было. Задумавшись, Ольга вытащила светло-серое, шерстяное. Расправила длинную юбку, раскинула рукава… Надо будет очистить его заклинанием и надеть на грядущую службу. К нему и платок есть под цвет. Хорошо, что в храм нельзя без головного убора. Молодая княгиня прикроет стриженые волосы, и никто ничего не заметит.

Никто ничего… Ни-че-го. До неё вдруг дошло очевидное.

Отец Герман очень предусмотрительно напомнил ей о службе на Радоницу. Ведь с того самого дня, как Ольга занемогла, её никто в глаза не видел. Только нянюшка и садовник. Первая и слепа, и стара, а садовник неразговорчив. Неожиданное появление молодого колдуна, которого видели уже многие, может быть истолковано… Очень опасно. Что скажут досужие языки, когда сложат два и два? Правильно. Что княгиню убил самозванец.

От одной этой мысли ей поплохело.

Утро, полное ошеломительных открытий.

— Жаворонки — страшные люди, — раздался в голове знакомый голос.

Ольга вздрогнула и от неожиданности чуть не выронила платье. Или от облегчения?

Не ушла. Не привиделась. Не рехнулась.

— Так жаворонки или люди?

— Жестоких чудовищ, не дающих нормальным людям спать, в моём мире называют жаворонками. Тех, кто работает по ночам, — совами.

— А ты у нас, стало быть, кошка?

— Это ещё почему?

— Эти хвостатые твари дрыхнут почти весь день. Особенно если кормить их сметаной.

— Сметана… мечта! Козочка, фу быть такой, — Воля зевнула. — Натягивай портки и читай письмо от брата. Вон, на столе лежит.

Ольга стремительно обернулась. И правда.

На столе лежал вчетверо сложенный лист плотной, чуть желтоватой бумаги. Тень Гавриила принесла его, пока все спали.

Она села на кровать, поджала под себя ноги и развернула письмо. Почерк брата — быстрый, летящий, с сильным наклоном.

Гарик писал, что рад видеть перемены в её настроении и что часть деловых бумаг хранится у стряпчего в Керчи, а вторая часть — в столице, и если нужно, он пришлёт списки с самых важных. Если вкратце, то дела обстоят хуже некуда. Половина острова Пантика действительно заложена Казначейству: отец незадолго до смерти взял огромный заём на восстановление теневых псарен, но толком сделать ничего не успел. Куда делись деньги? Гавриил так и не выяснил. Долг остался, а полученных якобы средств наследники не увидели.

Остальная часть Киммерийского архипелага была заложена по долговым обязательствам в течение последних пятнадцати лет. Куда потратили эти займы? Загадка. Да, отец ремонтировал дом в столице, но после его смерти этот особняк был продан за сущие копейки… Старший Волынский долгие годы влезал в новые долги, чтобы покрыть старые. В его письмах упоминаются какие-то облигации и вложения в Керченский порт, но никаких подтверждающих бумаг в документах больше нет. Гавриил даже подумывал, не играл ли отец в карты и не было ли у него других порочных страстей — только это могло бы объяснить то бедственное состояние, в котором они с Ольгой оказались после смерти родителей. Но в таком случае должны были остаться расписки, какие-то подтверждения этих расходов, — а их тоже нет.

Странно ещё и то, что Гавриил так и не смог разыскать того, кто вёл дела князя. Поверенный, стряпчий, душеприказчик — кто? На бумагах отец ставил только свои подписи, все документы были написаны чужой рукой. Чьей — неизвестно. Всё это, а ещё то, что глава рода Волынских не оставил после себя никакого завещания, заставляет подозревать: делами семьи занимался какой-то нечистоплотный человек. Тот, о котором теперь ничего не известно.