Видеосалон 1986 (СИ). Страница 43

«1. Кино. 2. Кино. 3. Кино. 4. Кино про собаку. 5. Кино. 6. Концерт. 7. Кино. 8. Наташе не давать. 9. Кино. 10. Кино. 11. Разное».

Я читал этот документ дольше, чем читал договор с Ромой. Про пункт восьмой я не спросил ничего — есть описи, которые нельзя портить уточнениями, — а про «кино про собаку» подумал, что беру не глядя.

Взял восемь, по двадцать пять, — Тамара Николаевна начинала с тридцати, но опт есть опт. И уже в дверях получил главное:

— В августе замена придёт, — сказал Лукин, провожая кассеты взглядом вдовца. — Гриценко из нашего батальона едет. Если что надо оттуда — пиши список, передам. Он привезёт, он хозяйственный.

Так у меня появился канал поставки, независимый от Москвы: медленный, как всё военное, надёжный, как всё военное, и с описью, которую будет вести чья-то жена.

Список я начал составлять в голове ещё на лестнице, а про «Наташе не давать» думал до самой остановки.

В комиссионку мы с Лукиным пришли в пятницу к открытию, и процедура возврата заняла двадцать минут, из которых пятнадцать заведующий в нарукавниках заполнял акт, а пять — переживал.

— Полгода стоял, — говорил он, вынимая «Панасоник» из витрины бережно, как из красного угла. — К нему люди ходили. Из Заволжска приезжали смотреть.

— Теперь ко мне будут ходить, — утешил я.

За хранение с Лукина удержали семь рублей, и я вернул их ему сверху — уговор есть уговор. Сделку мы завершили тут же, у прилавка, из рук в руки, и заведующий смотрел в сторону с деликатностью человека, который двадцать лет смотрит в сторону профессионально.

— Кстати, — вспомнил он, когда Лукин ушёл. — Часы ваши продались. Ещё в феврале.

Часы «Полёт» ушли за двадцать восемь рублей, и на руки, за вычетом комиссии, мне причиталось двадцать шесть ноль четыре. Я расписался в ведомости и подумал, что это первые деньги в этой жизни, которые нашли меня сами.

Продавщицы смотрели, как я несу коробку к выходу, так, как смотрят вслед поезду, увозящему из города фонтан.

Вечером, после второго сеанса, когда зал вытек и стулья встали на место, я сделал то, ради чего всё затевалось.

Шнур мне ещё днём спаял Гена с радиофака — за трёшку, из «тюльпанов» и куска экранированного провода, приговаривая, что по-хорошему надо бы через усилитель-корректор, но «для второго поколения сойдёт и так». Я поставил «Панасоник» рядом с «Электроникой», соединил их этим шнуром и вставил в один аппарат «кино про собаку», а в другой — чистую кассету из лукинской партии.

«Кино про собаку» оказалось историей про сенбернара, который взбесился и осадил женщину с ребёнком в сломанной машине, — и я узнал это кино на второй минуте, по жаре и по хромированному бамперу. В той жизни оно считалось у знатоков недооценённым, а его автор к моему инфаркту был жив, здоров и выпускал по книге в год. Здесь оно называлось «кино про собаку», и, честно говоря, точнее его не называл никто.

Я нажал запись на одном аппарате и воспроизведение на другом.

Кино пошло из коробки в коробку. На экране пёс бросался на машину, счётчик ленты крутился, комната стояла пустая — двадцать восемь стульев, погашенный свет, и единственным зрителем этого сеанса был магнитофон. Первый сеанс в истории салона, на который не продано ни одного билета, — и я смотрел на него с чувством, которого не дал мне ни один аншлаг: так смотрят не на выручку, так смотрят на станок.

Пока писалось, я открыл тетрадь и подвёл день.

Левая страница получилась самой дорогой за обе жизни этого предприятия: аппарат — две тысячи шестьсот, кассеты — двести, хранение за Лукина — семь, шнур — три. Против расходов стояло одинокое «часы — 26 ₽ 04 к.», и выглядело оно на этой странице, как рядовой на плацу после ухода полка. Из трёх тысяч, скопленных к марту, в коробке из-под чая осталось двести шестнадцать рублей и четыре копейки. Столько у салона не было со времён индийских джинсов.

На правой странице я вывел одно слово и поставил после него знак вопроса: «производство?»

Слово было короткое. Статья под него — я знал — длинная.

Я погасил дежурную лампу и оставил их вдвоём: пёс дожёвывал бампер, счётчик крутился, и в темноте ровно, по-заводски, шуршали два лентопротяжных механизма.

Салон спал. Производство работало.

Глава 22

Станок окупается, когда работает ночью. Эту фразу я в той жизни говорил на планёрках так часто, что её дописывали в протокол заранее, — и вот теперь я жил по ней сам: салон работал вечером, производство — после полуночи.

Технология встала за три ночи. Мастер-копию я гнал с оригинала на «Панасонике», рабочие копии — с мастера, и дальше второго поколения не опускался принципиально. Готовую кассету я отсматривал утром на перемотке, выборочно, в пяти местах, со счётчиком, — и к концу марта на полке у меня лежало то, чего не было ни у кого от Москвы до Урала, я подозревал, включая Москву: шесть свежих копий второго поколения с подписанными торцами и родословной, которую я мог предъявить до самого оригинала.

Продавать их было нельзя. Проданная кассета — это конкурент, которому ты сам построил фильмотеку. Кассета должна была ходить.

С этим я и поехал на Черёмушки.

Дверь с коричневым дерматином, ромбиками, открыл сам Валерий Палыч — в трениках, с полотенцем на плече и с лицом человека, который никого не ждал и всех подозревает.

— Ты? — удивился он. — Чего?

— Торговое предложение. На две минуты. Аппарат включи.

Аппарат он включил — отказать в этом Палыч не мог себе, не мне. Я вставил кассету, и на экране, вторым поколением, с цветом и контуром, поехал «Полицейский из Беверли-Хиллз», которого весь город, включая самого Палыча, знал в шестом, мутном, как аквариум без рыбок.

Палыч смотрел молча. Смотрел он не как зритель — как хозяин зала, и я видел по лицу, как у него внутри крутится счётчик: сколько народу это соберёт и сколько из них сейчас ходит ко мне.

— Почём кассета? — спросил он наконец.

— Кассета не продаётся. Кассета работает так: ты получаешь свежую копию, две недели она твоя, потом я её забираю и даю следующую. Сорок рублей в месяц за ротацию.

— Это как в библиотеке, что ли?

— Это как в библиотеке, только очередь стоит к тебе.

Палыч отошёл к окну, подышал и провёл переговоры с самим собой — вслух, как привык у себя в кабинете, где пациент всё равно с открытым ртом и не собеседник:

— С другой стороны, у меня зал свой… С другой стороны, зал-то ходит куда? Зал ходит на кино…

Обе стороны у него сошлись быстро. Он вернулся от окна уже директором точки:

— Сорок. Но чтоб у Гриши такого не было!

— Валерий Палыч, — сказал я, — ты у меня в салоне был в ноябре. В кепке. В заднем ряду.

— Не был я!

— Кепка была. Ты тогда всё видел сам: дело не в том, что есть у Гриши. Дело в том, у кого зал лучше. Кино теперь у вас будет одно. Соревноваться будете залами.

Про то, что это называется «единая франшизная политика», я ему говорить не стал — не потому, что он бы не понял, а потому, что понял бы и потребовал вывеску, а я не дурак сейчас своим именем подпирать отечественный нелегальный кинопрокат.

Сорок за первый месяц Палыч отдал вперёд, наличными, из коробки из-под конфет — той самой, — и коробку при этом держал так, чтобы я не видел, сколько там осталось. Я не смотрел. Я в этот момент уже считал другое: у меня кончалась чистая плёнка.

Чистая кассета в этом городе стоила полтинник и водилась как осетрина — по слухам. У Ромы в Москве она стоила тридцать, и Люба возила коробки одиннадцатичасовым по чётным, но Роме надо было сначала объяснить, сколько и каких, а объяснить что-либо человеку в Медведкове можно было единственным способом, который в этом веке заменял всю мою прошлую жизнь: заказать переговоры.

Переговорный пункт располагался при почтамте: зал с крашеными панелями, шесть кабин вдоль стены, окошко приёма заказов и очередь, по которой можно было изучать географию страны. Ждали Свердловск, ждали Ташкент, ждали какую-то Лозовую, и дольше всех, часа по два, ждали Москву, потому что Москву ждут всегда и все.