Танкист. 1941. Том 1 (СИ). Страница 2

Очнулся я от сильного приступа кашля.

С трудом, почти бессознательно, я перевалился со спины на бок. Щекой лёг на что-то холодное, что-то мёрзлое и влажное.

Снег.

Я машинально сгрёб его пятерней.

Неужели я живой?

Видать, вытащили меня всё-таки из «буханки». Вот только уложили почему-то прямо на уличный снег. Торопились, что ли? Или как?

Я почувствовал, что хмурюсь. Казалось, ничего не было ни слышно, ни видно, лишь холод по всему телу.

Погоди-ка. Какой к чёртовой матери снег в июле месяце?

Эта мысль заставила меня открыть глаза. Я распахнул их резко и увидел, что действительно лежу в жёстком, оледенелом снегу.

Спустя мгновение после этого слух мой будто бы поднялся откуда-то с самого глубокого дна сознания. Звуки, которых мгновение назад не было, вдруг вернулись, но стали какими-то приглушёнными. А потом — снова яркими.

Где-то далеко стреляли. Гавкающие одиночные выстрелы винтовок соседствовали с сухим автоматным треском. Нет, не автоматным. Треском пистолетов-пулемётов.

Уж я их наслушался за свою долгую карьеру реставратора.

Явно трещал ППШ. Звук его сухих, хлёстких выстрелов, слившихся в единый гул, напоминал треск рвущейся парусины.

Ответом на этот треск был тяжёлый, металлический стук огнестрельных очередей. Так мог работать лишь немецкий МП-40.

Какого чёрта?

У них там что? С калашами совсем плохо? Решили расчехлять музейные запасы?

Я зашевелился. Принялся медленно подниматься. Голова гудела и кружилась. По сравнению с тем, что приходилось выдерживать на передке, это показалось сущим пустяком.

Я поднялся на четвереньки. Почти сразу отметил, что я цел… Ни царапинки после прилёта дрона. Да и колени мои не болят. К такой боли я привык настолько сильно, что её отсутствие показалось ненормальным.

Усевшись, я протёр лицо снегом. И не нащупал собственной бороды.

— Какого хрена? — прошептал я тихо и открыл глаза.

Передо мной предстала серая колея — дорога, представлявшая собой перемешанную со снегом грязь. У обочины — чёрная воронка от взрыва, наполненная ледяной жижей.

Вокруг, тут и там, мёртвые, обезлюдевшие избы — чёрные окна без стёкол, провисшие ставни, некоторые окна и вовсе заколочены.

Кое-где крыши этих срубов провисли или провалились внутрь, обнажая обгоревшие стропила.

Небо — серая пелена. На горизонте столб дыма, поднимающийся откуда-то из далёкой чёрной посадки.

Посреди улицы — брошенная телега с каким-то замёрзшим скарбом. Рядом — разбросанные детские вещи.

Я поднялся на ноги.

Оказалось, лежал я в чьём-то дворе, между стеной избушки и старым покосившимся сараем.

Огляделся — вокруг ни души.

— Где я, чёрт возьми? — проговорил я, и голос… оказался не мой.

Моложавый, высоковатый, почти мальчишеский.

От звука этого незнакомого голоса засосало под ложечкой. Да так, что я снова машинально схватился за лицо, чтобы его ощупать.

Кожа под пальцами оказалась гладкой. И снова — никакой бороды.

Тогда я взглянул на руки.

Они оказались грязноватыми, мозолистыми и мокрыми. Но руки эти не были руками старика. Не было ни узловатых, расплющенных работой и возрастом пальцев, не было дряблой кожи и отчётливых, вспучившихся вен. Не было моих дорогущих тактических перчаток, наконец.

Да вообще на мне не было никакой снаряги.

Одет я был в какое-то расхлестанное пальто из серого сукна.

Я схватился за воротник, отодвинул. Под пальто — большой не по размеру пиджак, надетый поверх грубого вязаного свитера. На ногах — валенки.

Краем глаза я заметил низко висящее окошко на стене сруба. В нём блеснуло отражение.

Я бросился к нему. Отодвинул провисший ставень.

Стекло в нём всё-таки было, и в тёмном, неровном отражении я увидел… не себя.

Оттуда на меня смотрел молодой парень. Грязноватое, худое, скуластое лицо, голубые глаза и светлые, потемневшие от грязи волосы. На лбу, под челкой, ссадина.

Я дотронулся до безволосой щеки. Потом до ранки на лбу. Голова тут же отозвалась резким импульсом боли.

Я сжал зубы на мгновение. Потом нахмурился. Парень в отражении нахмурился тоже.

— Куда ж это я попал? — проговорил я, и парень в отражении тоже зашевелил губами.

Так, ладно.

Получается, я — это я, но одновременно и не я? Бред какой-то. Сплю, что ли? Смотрю предсмертный сон?

Я ущипнул себя за руку. Стало больно.

Так. Совершенно ясно — это не сон.

Это что ж выходит? Я умер и попал… в кого? И куда?

Я быстро взял себя в руки. Решил ничему больше не удивляться и наконец понять, что же происходит.

Однако, учитывая то, что я видел вокруг, но главное — что слышал где-то вдали бой, мысли у меня были. И мысли эти казались мне совершенно невозможными.

Я медленно пошёл вдоль стены. Аккуратно вышел на обочину. Глянул вперёд и нахмурился.

Впереди, у перекрёстка, кто-то наспех вырыл бруствер. А в нём я рассмотрел брошенную пушку. Её я распознал сразу. Это была немецкая Pak 36.

Её тонкий ствол, обмотанный обрывками маскировочной сетки, хищно смотрел в мою сторону. Лафет стоял неровно, так будто её пытались выкатить из бруствера, но почему-то вперёд. Резиновые шины колёс чернели на фоне тёмно-грязного снега.

Расчёта вокруг видно не было. Пушку будто бы бросили впопыхах.

Я аккуратно приблизился. Зашёл в бруствер.

На позиции творился хаос. Вокруг орудия был раскидан военный мусор. Длинные, узкие ящики-укупорки из серого пластика и крашеного дерева. Стреляные латунные гильзы, тускло поблескивающие в грязи.

Длинные остроконечные снаряды остались брошенными прямо на брезент.

Позиция была боевой. Но никогда я не видал, чтоб противник наш использовал такую допотопную технику.

Я осмотрел пушку получше.

Орудие выглядело почти новым. Будто бы не так давно сошло с конвейера. Колёса стальные, с резиновыми шинами. Лафет с рессорами. Значит, пушка произведена после тридцать четвёртого года.

Обратил внимание на боеприпас. На брезенте лежали новенькие, недавно оттёртые от консервационной смазки подкалиберные снаряды PzGr-40 с вольфрамовым сердечником. Их стали массово применять с 1940 года.

Но красноречивее всего о времени мне сказал другой тип снарядов.

На брезенте лежали чёрные, похожие на ракету с опухшим носом кумулятивные надкалиберные гранаты Stielgranate 41. Они появились в конце 1941 года специально против Т‑34 и КВ. Рядом с ними я заметил ещё несколько холостых патронов к ним.

Я поднялся.

Факты говорили сами за себя. И спорить с ними было не просто глупо, это не имело смысла.

Это была война. Но война не современная.

Неужели… Неужели я попал в прошлое, в тело какого-то непонятного паренька? Время — не раньше сорок первого года, судя по орудию. И нахожусь я где-то в средней полосе. Может, под Москвой?

Учитывая, что бои идут совсем рядом, возможно, это сорок первый, зимнее контрнаступление РККА. Эх… Спросить бы у кого-нибудь точно…

Не успел я закончить эту мысль, как где-то у меня за спиной раздался треск ППШ. Ему ответили одиночные сухие выстрелы винтовок, потом протяжная тяжёлая очередь пистолета-пулемёта.

Я пошёл на звук. Быстро и аккуратно миновал дорогу. Чтобы не рисковать, пошёл дворами, держась в укрытии.

Когда пробрался вдоль покосившейся стены очередной избы и выглянул из-за неё, то увидел… его.

Сквозь серую хмурь дня проступил угловатый силуэт.

Это была «тридцатьчетвёрка» раннего выпуска, с маленькой тесной башней «пирожком». Её короткая семидесятишестимиллиметровая пушка хищно и низко смотрела вперёд.

Белая зимняя известка, которой наспех обмазали броневые листы, местами сошла, обнажая грубые, бугристые сварочные швы и заводскую зелёную краску.

Это ещё не была та красивая машина поздних годов войны, которую мы привыкли видеть в старых фильмах о победе.

Там, на перекрёстке, завязшее в грязи и разутое на одну гусеницу, стояло сугубо грубое, утилитарное, но максимально эффективное средство войны.