Особое задание (СИ). Страница 8

Перед глазами белоснежное поле и окраина леса. Желудок подступил к горлу от резкой потери высоты.

За спиной с сухим треском мимо прошли снаряды от пушки Мессершмитта. Ещё несколько огненных трасс пронеслись высоко над прозрачным козырьком кабины.

Скорость начала расти. На указателе стрелка начала быстро идти по кругу.

320… 340… 360 км/ч.

В этот же момент слева и сверху пронёсся и немецкий истребитель, отбрасывая тень на кабину. Теперь он физически не сможет довернуть за моим нырком.

Вдогонку ему с земли начали стрелять бойцы из БАО, которые отбивались из установок М-4.

— Выводи! Командир, выводи! — слышал я в наушниках.

До верхушек заснеженных сосен оставались считаные десятки метров высоты. Я с силой сжал зубы, готовясь выводить самолёт из пикирования. Пальцы в тонких вязаных перчатках уже не ощущали холода от «баранки» ручки управления.

Я стал вытягивать самолёт, отклоняя ручку на себя. ЛаГГ слегка провалился, но продолжил набирать высоту. Перегрузка вдавила меня в чашку сиденья. Пресс и ноги я напрягал всё сильнее и сильнее. По спине потекла струйка пота.

Самолёт пронёсся над кронами деревьев. Скорость на приборе была уже 380 км/ч. Слева я видел, как выполнял боевой разворот немец. Он продолжал уходить вправо и вверх, подставляя мне фюзеляж под удар.

Я смог разглядеть множество белых засечек на киле самолёта немца и «стрелки» рядом с крестом на фюзеляже.

Хороший момент для атаки! Он однозначно думает, что я не полезу на вертикаль. Или здесь что-то…

— Ещё один! 88-й, отверни.

Прокричал в эфир кто-то из моих лётчиков, как сзади и сверху показался ещё один мессер.

Ведомый! У него преимущество в высоте и скорости. Не успел я и подумать, как он открыл огонь, чтобы прижать меня к земле.

В зеркале снова вспыхнули яркие огоньки от пушки Мессершмитта. До верхушек сосен всего пара десятков метров. Начать разворот, значит гарантировано воткнуться в землю.

Второй немецкий истребитель на хвосте. Времени на манёвр почти не осталось.

Не давая самолёту накрениться, я резко отклонил правую ногу. ЛаГГ быстро развернулся, уведя нос вправо и проскальзывая вперёд.

Скорость мгновенно упала, но не критически. Слева от кабины в пустоту пронеслись трассы от пушки и пулемётов ведомого. А следом и он сам.

Вот она ошибка! Он сам как будто начал вползать в прицел, пытаясь уйти вверх.

— 88-й, взлетаю! — услышал я в эфире, а немец уже передо мной.

Мессершмитт ещё не успел набрать высоту, и его брюхо с чёрными крестами на мгновение заполнило лобовое стекло. Мой ЛаГГ продолжало трясти от такого манёвра, но иного шанса атаковать не будет.

Силуэт мессера уже в перекрестии. Большими пальцами я зажал гашетки, и ЛаГГ содрогнулся от мощной отдачи. Сноп огненных трасс ударил наперерез мелькнувшему силуэту. Прямо на стыке правого крыла и фюзеляжа мессера вспыхнули яркие жёлтые вспышки от попаданий. Оттуда моментально выплеснулся густой белый шлейф пробитого радиатора.

Вслед ему вновь открыли перекрёстный огонь установки М-4.

Немец дёрнулся и ушёл в сторону линии фронта, спасаясь бегством.

— Вижу! Атакую! — услышал я в эфире Васю.

Стрельба с земли прекратилась. В этот момент справа и чуть снизу пронёсся ЛаГГ. Мой ведомый успел оторваться от полосы и точно выйти под ракурсом к подраненному немцу.

Из-под капота Васиного самолёта вырвался плотный сноп огня. Длинная очередь прошила фюзеляж Мессершмитта.

Немецкий самолёт дёрнулся. Вспышка и от правой плоскости отлетел кусок обшивки. Мессер резко клюнул носом, сваливаясь в падение.

Вася ушёл в сторону, выполняя вираж над кромкой леса.

Огненный ком, в который превратится самолёт немца, в этот момент врезался в заснеженный лес.

Оторвав взгляд от чёрного столба дыма над лесом, я инстинктивно запрокинул голову. Высоко впереди, в синеве зимнего неба, стремительно уходил на вертикаль первый мессер.

Солнечные лучи скользнули по его жёлтому коку винта и обводам фюзеляжа. Дистанция росла так быстро, что силуэт врага на глазах превращался в крошечную чёрную точку. Немец вплотную приблизился к нижней кромке облачности. Он даже не попытался развернуться или оценить обстановку внизу. Видимо, спасал себя.

Я перевёл взгляд на лётное поле, где уже готовился взлететь ещё один самолёт.

— Кто на полосе, отбой! Не взлетай, — произнёс я в эфир.

Несколько секунд спустя самолёт развернулся и скрылся под деревьями.

— 37-й, на посадку. Не растягивайся. Садимся друг за другом, — дал я команду Пупкину, который закончил выполнять вираж и начал пристраиваться ко мне.

— Понял, 88-й.

Через несколько минут я уже выключал двигатель на стоянке, а Василий вслед за мной срулил с полосы и остановился рядом с деревьями.

Винт моего ЛаГГа дёрнулся и замер. Я сдвинул фонарь кабины и расстегнул шлемофон, но не снял его.

Я ещё чувствовал адреналин, который отдавался пульсацией в висках, но постепенно морозный воздух меня «остужал».

А ещё от размышлений по поводу боя меня оторвал громкий голос с кавказским акцентом.

— Командир-джан! Андрей Николаич, дорогой! Я уже здесь, — кричал мне Рубен Назарян.

Он бежал по заснеженному аэродрому.

— Дорогой товарищ старший лейтенант! Вы как всегда неотразимы, — заглянул в кабину старшина Назарян, поправляя упавшее «ухо» своей шапки-ушанки.

Его смуглое лицо сейчас раскраснелось от мороза и волнения, а чёрные глаза горели.

А ещё он старался держать голову чуть назад. Видимо, думал что я не учую «запах праздника».

— Да ладно, Давидыч. Не самая лучшая встреча получилась на аэродроме, — сказал я, вылезая из кабины на крыло.

Рубен подхватил меня под локоть, помогая спрыгнуть на утоптанный снег.

— Ай, что ты в небе командир делал! Я смотрел на тебя, и у меня чуть сердце не остановилось. Думал всё, налетели на тебя коршуны. Сразу всех подняли. Пулемёты, винтовки, рогатки, банки — всё чтобы сбить этого фашиста, что тебе в хвост хотел зайти.

— Вообще-то, у него получилось, — улыбнулся я.

Рубен эмоционально махнул рукой в сторону леса.

— Я кричу: воздух! Командира бьют! А зенитчики наши, молодцы какие, не растерялись. Трассы летят, снег летит, грохот стоит. А потом ты этого второго стервятника бац, и он задымил!

— Кстати, Рубик, сбитый самолёт там в лесу. Надо оперативно осмотреть, что и как.

Назарян скривился, но правую руку к виску приложил.

— А до весны не полежит? — спросил Рубен.

Я помотал головой и чуть расстегнул воротник куртки, чтобы остыть. Рубен так и продолжал сыпать своими объяснениями и рассказами.

— Командир, у нас всё готово для вашего пребывания здесь. На ночёвку сегодня можно остаться, отметить такое событие. Кстати, вчера сходили к местным и установили «прочные отношения».

Я посмотрел на Давидовича и покачал головой. От него несло алкоголем весьма сильно, хоть он и не был пьян. Но запах мне напомнил какой-то ядрёный деревенский самогон.

— Прочные, говоришь? И конечно же без «сугрева» не обошлось, — ответил я.

Давидович прикрыл глаза и приложил руку к сердцу. Как будто сейчас клятву мне давать будет.

— Командир, категорически не употребляю и не признаю всё, что выше одного градуса крепкости. Но вот именно в тот исторический момент я пожертвовал самым главным, что у меня было — принципами, — задрал Назарян свой большой крючковатый нос в небо.

— М-да, а я думал, печенью пожертвовал, — сурово посмотрел я на Давидовича.

— Мамой клянусь, это была исключительно стратегическая необходимость. Сами понимаете, что проявить неуважение девуш… эй… труженикам тыла, было бы политической близорукостью. Срывом переговоров, я бы сказал.

— Ясно. И как, успешно?

— Командир, обижаете! Яички дали, молоко дали, хлеба дали, свинку одну выделили…

— Угу. Баню нагрели, с вами посидели, тёплом одарили своим… труженическим, да? Ещё и выпить дали, — сказал я.

— Верьте мне, я только пригубил из уважения, а остальное мы спрятали. Исключительно для протирки.