В западне (ЛП). Страница 20

Я научилась защищать себя, и это сделало меня сильнее. Не с помощью оружия и кулачных драк, а благодаря знаниям и терпению. Но сколько других погибло, хотя им действительно нужна была помощь, которую эти мужчины — обученные и куда более способные — могли бы оказать?

Конечно, армия была рассеяна, уничтожена. Но наверняка даже они впятером могли сделать хоть что-то в небольших масштабах. Разве они не могли помогать невинным людям там, внизу, вместо того чтобы забиться сюда вместе и заботиться только о себе?

Я не могу это отпустить.

Поэтому вместо того, чтобы отступить от конфликта, как обычно подсказывает мне инстинкт, я глубоко вдыхаю.

— Нет. Ты привёл меня сюда. Объясни мне. Заставь меня понять, почему вы все решили, что нормально прятаться в раю, пока невинных людей убивали?

Лаки потрясённо моргает, глядя на меня.

— Ну нихрена себе, милая. А я-то думал, ты тихая и застенчивая, — он запускает руку в волосы, похоже, забыв, что они собраны в пучок. Хмурится, когда тот распускается, и опускает руку. — Мы пытались, ясно? Пару раз в самом начале пытались.

Он на мгновение замолкает, словно пытаясь подобрать правильные слова. Выглядит так, будто предпочёл бы сейчас находиться где угодно, только не здесь.

— Когда мы только пришли сюда, мы собрали почти двадцать человек, ещё до того, как у нас вообще появились ресурсы, чтобы их обеспечивать. Несколько семей, несколько пар, горстка одиночек. Четверых мы потеряли по дороге — на нас напали ублюдки-мародёры вроде твоих приятелей пару дней назад. Видимо, их привлекла большая группа лёгких целей. Мы отбились, но нас было слишком мало, чтобы защитить столько людей на открытой местности. Погибла женщина, двое мужчин… и ребёнок. Ему и восьми лет не было.

У меня всё внутри проваливается, и я прикусываю губу.

Курица с коричневыми перьями клюёт ботинки Лаки, и он хмуро смотрит вниз, но я не уверена, что он вообще её видит. В опущенных уголках его губ есть какая-то уязвимость. Это воспоминание явно причиняет ему боль.

Мой самодовольный гнев тает, уступая место беспокойству. Осторожно я снова беру его за руку и тяну, пока он не позволяет вывести себя с поляны. Лаки роняет совок, но, когда я пытаюсь отпустить его руку, он сжимает мою. Избегая моего взгляда, он смотрит на наши сложенные вместе ладони. Мы стоим слишком близко, но я больше не отстраняюсь. Рассеянно провожу большим пальцем по его запястью.

Когда он продолжает, голос у него уже ровный. Сухой, деловой, словно он зачитывает отчёт:

— После этого всё стало напряжённо. Некоторые начали думать, что справились бы лучше, захотели, чтобы мы поделились оружием.

Он фыркает, и этот звук холоднее, чем я вообще могла от него ожидать.

— Будто мы станем отдавать оружие гражданским, которые нихрена не понимают, где у винтовки нужный конец. Особенно тем, кто уже бормочет, что сам лучше справился бы с руководством. К тому времени, как мы добрались до Бристлбрука, всё уже кипело и вот-вот должно было рвануть. Остальные начали выбирать стороны, решать, кто, по их мнению, победит. Большинство было за нас, но Сэм — самый громкий из ублюдков — собрал вокруг себя тех, кто был готов устроить проблемы, — он морщится. — Первую неделю или две все были слишком заняты, но им не понадобилось много времени, чтобы попытаться устроить переворот.

Последние остатки моего гнева съёживаются, словно пергамент в огне. Я такая идиотка. Явно сейчас во мне слишком много эмоций. О чём я вообще думала, обвиняя его в безразличии? Первой реакцией Бо, когда он увидел меня, было успокоить меня и заняться моими ранами, а Лаки мгновенно захотел закутать меня и утащить с собой. Конечно, они пытались. Стоит представить, как они спят, беспомощные, а люди, которых они защищали, идут против них…

Начинаю догадываться, почему они живут одни.

— Но Дом их раскусил, — продолжает Лаки, почти не двигаясь. Это пугает. Словно его выключили, а вся его радость и живость исчезли в какой-то тёмной, зияющей чёрной дыре. — Он внимательно следил за группой Сэма, так что им не удалось застать нас врасплох и прикончить во сне, как они надеялись. Мы поймали их на месте. Скрутить их оказалось легко, по крайней мере — забавно. Но драться с нами, когда мы не спали и были вооружены, им уже не так хотелось, и вскоре мы красиво и аккуратно всех связали. Но потом пришлось решать, что с ними делать.

Лаки смотрит обратно на поляну, мышцы на его шее напряжены. Генриетта прижалась к проволочной ограде настолько близко к нему, насколько может. Маленький чёрный глаз-бусинка изучает меня с головы до ног. Будь я более склонна к фантазиям, решила бы, что её взъерошенные чёрные перья направлены именно на меня за то, что я расстроила её друга.

Сдвинув руку, я переплетаю наши пальцы так, чтобы наши голые ладони плотно прижались друг к другу.

— На следующий день мы рассказали обо всём остальным гражданским и спросили, как, по их мнению, нам следует поступить, — мрачное выражение на его лице настолько не похоже на того Лаки, которого я видела до сих пор, что мне хочется прижаться к нему. — Разумный выход был только один. Они знали, где мы живём, были полны ненависти и хотели заполучить то, что было у нас. У нас не было ресурсов, чтобы держать их в плену, так что… группа хотела, чтобы мы… чтобы мы их ликвидировали, — он сглатывает, затем опускает взгляд на свои ноги. — То есть в этом был смысл. Так было бы безопаснее, понимаешь? Убить их.

Холод просачивается под кожу, и последние слова я почти не слышу. Он сказал «ликвидировать»?

Я делаю вдох. Смогла бы я отпустить тех мужчин, окажись они в моей власти? Зная, что им известно, где я нахожусь и когда буду наиболее уязвима? Зная, что они могут — и, скорее всего, так и сделают — однажды вернуться за мной?

Он замечает выражение моего лица, и его черты смягчаются.

— Мы не смогли этого сделать. Одно дело — убить кого-то в бою, и совсем другое — хладнокровно казнить гражданских, даже тех, кто первым напал на нас. Мы не убийцы, — потирая затылок, он вздыхает. — Мы их изгнали. Не знаю, известно ли тебе это о рейнджерах, но нас довольно серьёзно обучают наблюдению. Мы ясно дали им понять, что им запрещено приближаться к Бристлбруку ближе чем на восемьдесят километров, и потратили недели на установку камер с датчиками движения, дистанционно управляемых камер и всего остального на случай, если они вернутся.

— И они вернулись? — спрашиваю я.

Лаки качает головой.

— Мы видели других и останавливали их, прежде чем они подходили слишком близко. Но нет, те так и не вернулись.

Киваю, обдумывая это, и какое-то время мы молча наблюдаем за животными.

— А что случилось с остальными? С семьями, которые здесь жили, — тихо спрашиваю я.

Лаки пожимает одним плечом, но движение выходит медленным, словно он вдруг стал слишком тяжёлым, чтобы пошевелиться.

— После этого всё развалилось. Примерно половина оставшихся гражданских решила уйти — как раз те две семьи. Сказали, что мы не можем их защитить, что не готовы делать то, что необходимо. Они хотели попробовать обосноваться где-нибудь самостоятельно, — в его голосе появляется лёгкая горечь. — Дом тяжело это воспринял. Но большинство женщин остались и ещё пара мужчин. Какое-то время всё работало, но потом начались проблемы. Люди не хотели выполнять свою часть работы. Ревность. Кто-то прятал припасы. А потом ещё вся эта история с Хизер и, конечно, драма с Томасом.

Томасом? И это та женщина, о которой они упоминали раньше? Последняя женщина, которая жила здесь? Стараясь говорить как можно небрежнее, я спрашиваю:

— Хизер?

Наконец на губах Лаки снова появляется улыбка.

— Не-а. Это совсем другая история. И не мне её рассказывать. Тебе ещё придётся заслужить право её услышать.

Я надуваю губы, и настроение снова становится легче. Он посмеивается.

— Тогда чья это история? — осторожно спрашиваю я.

— В основном Дома. Отчасти Бо, — он снова становится серьёзным. — Слушай, скажу только, что там было до хрена драмы. Последствия тех отношений сильно ударили по всей нашей группе, уничтожили немало доверия. Так что просто будь с нами пока помягче, ладно? Скоро они сами увидят, что ты другая.