В западне (ЛП). Страница 11

Спускаясь по левому пролёту, я останавливаюсь возле изысканной картины. На ней изображены три силуэта под ярко цветущей сакурой, а в углу выведены искусные каллиграфические символы, которые, кажется, написаны хангылем³. Меня завораживает то, как женский силуэт тянется к маленькому мальчику, который играет чуть дальше, чем она может достать. И то, как мужчина запустил руку в её волосы, наблюдая за ними обоими. В этих силуэтах есть что-то настолько тёплое и уютное, что у меня начинает щемить в груди.

— Здесь написано: «Семья всегда рядом». Ну, примерно так, — Джаспер становится позади меня, и его дыхание шевелит мелкие волоски у меня на затылке.

К боли в груди примешивается лёгкий холодок, и я отворачиваюсь от картины.

— Красивая мысль, — говорю с натянутой лёгкостью.

— Моя мать была сентиментальной женщиной.

В его голосе столько нежности, что я поднимаю на него взгляд — и, возможно, это ошибка. Джаспер буквально впитывает меня глазами, поглощает своим взглядом, пока у меня не начинает кружиться голова и я словно не оказываюсь внутри него, невесомая. Не уверена, что здесь, в пространстве его глаз, вообще есть воздух. А если есть, то сейчас я точно не могу его найти.

— Семья — это те, кого ты сама выбираешь своей семьёй, Иден, — его лицо смягчается.

Мои губы приоткрываются, в горле встаёт небольшой ком. Он будто запер меня внутри себя и всего за несколько мгновений разобрал по ниточке. Не знаю, как ему удалось так быстро меня разгадать, но уверена, что удалось. Уверена, что он только что выпил все мои секреты. Все мои страхи. И смысл, скрытый в его словах, почти пугает меня.

Семья. И правда красивая мысль.

Я осторожно выскальзываю из-под его взгляда и делаю шаг вниз по лестнице, жадно втягивая необходимый мне воздух и проводя ладонью по вставшим дыбом волоскам на руках. Он позволяет мне уйти, но его проницательный, любопытный интерес следует за мной.

В поисках хоть какого-нибудь отвлечения я перевожу взгляд на широкие прозрачные окна, занимающие всю переднюю стену гостиной и словно приглашающие меня выйти на солнечный свет. Большая одинокая яблоня протягивает к дому тяжёлые от плодов ветви.

— Как это вообще может быть скрыто от дронов? — спрашиваю я, меняя тему, когда мы проходим мимо окон.

Джаспер позволяет мне перевести разговор, направляя меня твёрдой ладонью, лежащей на спине поверх рубашки чуть ниже, чем прилично. От этого собственнического прикосновения, такого тёплого даже сквозь тонкую ткань, меня пробирает дрожь.

— Дом встроен в склон утёса, который нависает над нашей долиной. С трёх сторон его защищает гора, а четвёртая скрыта лесом. Сверху его невозможно увидеть ни под каким углом, а с земли ты найдёшь его, только если точно знаешь, куда идти, или если тебе невероятно повезёт.

— А тепловые сигнатуры? — хмурюсь я, позволяя новой загадке вытеснить мою неловкость.

Он один раз качает головой.

— Мы слишком глубоко внутри скалы. Но даже если бы это было не так, мы не видели никаких признаков дронов с первого года после первоначальной атаки. Кто бы их ни отправлял, теперь он либо больше не способен это делать, либо отказался от попыток.

— Вы не знаете, кто их отправил? — спрашиваю я. — Я думала, возможно, раз вы служили в армии…

— Когда всё произошло, мужчины были в отпуске. Я незадолго до этого вышел в отставку. После первых ударов их вызвали обратно на базу, но к тому времени, когда мы добрались туда, было уже слишком поздно. Нашей базы больше не существовало, как и ещё дюжины других, — Джаспер слегка пожимает одним плечом, а его мягкие губы сжимаются в жёсткую, мрачную линию. — В конце концов наша команда разыскала один из их спутниковых телефонов, но к тому времени, когда нам удалось связаться с нашими посольствами за рубежом, никто не ответил. Поскольку, насколько нам известно, сухопутного вторжения здесь не было, как не было и никакой помощи от наших союзников, нам остаётся лишь строить предположения о положении в других странах. Несомненно, разрушения были колоссальными. Увязли ли они в Последней Войне или были уничтожены так же основательно, как и мы, — молчание говорит само за себя. Не думаю, что у них дела обстоят лучше наших.

От этого подтверждения у меня всё внутри обрывается. Именно это я и предполагала, именно этого боялась. По сути, ничего не меняется, но всё равно больно слышать, насколько безвозвратно разорван наш мир.

Я глубоко вдыхаю.

Он останавливается. Мягко взяв меня за руку, заставляет остановиться вместе с ним.

— Прости, Иден. Такие новости не стоило сообщать настолько буднично.

Я не могу удержаться и немного прижимаюсь к нему. Совсем чуть-чуть. Он позволяет мне, но роскошное соприкосновение шёлка с шёлком, когда моё тело касается его, оказывается вовсе не таким успокаивающим, как я ожидала. Джаспер слишком тёплый. Слишком твёрдый. И слишком сильно пахнет книгами, которые помогали моему воображению оставаться живым и бодрствующим все эти последние четыре одиноких года.

— Нет, всё в порядке, — голос звучит слишком уж с придыханием. — Просто… оказалось неожиданно тяжело это услышать, но я ведь и не ждала, что спустя столько времени вдруг придёт помощь. Я всё-таки не настолько наивна, — качаю головой. — Я в порядке. Прости.

— Хм, — он обхватывает мой подбородок длинными, изящными пальцами, но я не могу снова попасться в ловушку этих глаз. Пытаюсь отвернуть лицо, но вместо этого лишь прижимаюсь щекой к его ладони.

— А разве помощь не пришла? — тихо спрашивает он, медленно выдыхая.

Джаспер проводит большим пальцем по линии моих губ. Мои глаза на мгновение закрываются, когда дрожь пробегает по коже головы и вниз по позвоночнику, и мне приходится заставить себя снова их открыть. Я краснею от того, насколько пристально он меня разглядывает. Не думаю, что когда-либо встречала человека, способного сосредоточиться на ком-то настолько безраздельно. Словно весь остальной мир просто исчез, а мы остались вдвоём в каком-то туманном, сонном пространстве.

— Я… — прочищаю горло, когда его большой палец на мгновение касается внутренней стороны моих губ, а затем он убирает руку. Мне едва удаётся сохранить ровное дыхание. — Полагаю, что пришла.

Его красивые губы изгибаются в мягкой полумесячной улыбке, а затем он снова ведёт меня дальше по коридору. Я вспоминаю, что вокруг нас, вообще-то, существует целый мир. И ещё четверо мужчин, которые меня ждут. Четверо мужчин, рассчитывающих заключить со мной нелепый сексуальный договор, который с каждой минутой, проведённой рядом с Джаспером, кажется мне всё менее и менее нелепым.

Он ведёт меня за угол, глубже в дом. Просторный коридор освещён розоватым светом. Джаспер терпеливо подстраивается под мои медленные шаги и молчит, пока воздух между нами не становится плотным, тяжёлым и наэлектризованным.

Мне приходится сдерживаться, чтобы не начать перебирать пальцами, всё тело покалывает и пульсирует от… нервов? Наверняка это просто нервы.

— У вас прекрасный дом, — выпаливаю я.

Изгиб его губ становится заметнее, но он ничего не отвечает.

Обычно я не из тех, кому обязательно нужно заполнять тишину, но мой пульс дёрганый. Газированный. И из меня из-за этого буквально пузырями вырываются слова.

— И давно вы здесь живёте? — просто замолчи, Иден. Пожалуйста, ради всего святого.

Джаспер приподнимает бровь и какое-то время позволяет мне вариться в собственном смущении, чтоб его.

— Да, давно, — наконец отвечает он, а затем добавляет: — Раньше это был дом моей семьи, а позже моё личное убежище, ещё до того, как мир исчез. Моя мать была родом из Каннам-гу⁴, в Сеуле. Она влюбилась в американского бизнесмена, моего отца, хотя всегда настаивала, что сначала влюбилась в здешние пейзажи. Они построили Бристлбрук, и долгие годы он был их убежищем, прежде чем они вышли на пенсию и переехали в Сеул.

Мы останавливаемся перед тяжёлой дверью.

— Они оставили этот дом мне, и как раз перед тем, как всё рухнуло, я собирался окончательно сюда переехать после выхода в отставку. Когда стало ясно, что там, где мы находились, уже ничем не можем помочь, я предложил рейнджерам присоединиться ко мне.