Как не умереть в Хэллоуин. Страница 2

И вдруг мне приходит в голову внезапный и куда более важный вопрос:

– Стой. А машину-то ты когда в последний раз водил?

– С чего это тебя беспокоит? – бормочет Логан, засовывает ключ в замок зажигания и с интересом изучает приборную панель с кнопками и рычажками. Как будто он в свободное время подрабатывает инженером.

Но это же золотой солнечный мальчик Логан Дарлинг. Всеобщий любимец. У него все всегда идет как надо. В итоге, с такой легкостью, словно это его машина, а направляется он в родной город, брат выезжает из унылого аэропорта, а затем из так называемого города в обычную, пусть иногда и довольно колоритную, скажем так, пустыню.

Поле за полем. Изгиб в целом совершенно прямой дороги. Изредка появляются красные амбары. Они напоминают мне об идиллическом образе Среднего Запада на календарях массового производства, которые моя приемная мать – зубной врач вешает у себя в кабинете. Но больше всего у дороги старых, побитых жизнью домов. Слева и справа – поля, которые легко принять за заброшенные, если бы не ровные ряды засохших стеблей кукурузы.

– Я-то думала, бабушки должны любить внуков, – говорю я, обращаясь в равной степени к бесконечным полям и к Логану. – Даже тех, которых никогда не видели. За что она нас наказала?

– Она оставила нам личные вещи, дом и бизнес. – Логан удостаивает меня взглядом.

Здесь, в глубинке, не особо плотный трафик, поэтому я даже не ругаю брата за то, что он не смотрит на дорогу. И не ору: «Не отвлекайся! Хочешь, чтобы мы сгинули?»

– К тому же тебя в определенной степени интересует пряжа.

Я хмурюсь. Не могу отрицать: меня действительно немножко интересует магазинчик вязальных принадлежностей, который бабушка нам оставила.

Однако пресловутым магазинчиком может оказаться что угодно. Куча унылой, уродливой пряжи в громоздких картонных коробках на замызганном складе. Или вдохновляющее путешествие по тактильному раю – с такими цветами и текстурами, что от них в обморок грохнуться можно.

В общем, действительно что угодно между двумя этими крайностями.

– Знаешь, нам повезет, если мы приедем и увидим, что здание еще стоит, – говорю я, когда мы проезжаем мимо пустого, зияющего поля с полуразвалившимся амбаром или некой сельскохозяйственной постройкой посередине. Я напоминаю себе, что я дизайнер текстиля и могу буквально выпрясть золото из любой пряжи или нити, но, если рассуждать реалистично, магазинчик вязания в богом забытом городке вряд ли даст мне что-то, что не способен предоставить Нью-Йорк.

Крохотное зернышко надежды, которое шепчет мне, что меня, вероятно, ждет приятный сюрприз, постепенно исчезает. Мы проезжаем милю за милей, а вокруг нас просто ничего нет. Поля, поля и еще поля коричневой пустоты, выцветшие стебли, которые, наверное, когда-то были зелеными. Порой на холмиках виднеются деревья, они слегка разнообразят пейзаж осенними цветами – ржаво-коричневым и невероятным ярко-желтым.

Мы едем. Целую вечность. Логан подключает телефон к зарядке и находит очередной бесконечный подкаст какого-то финансового гуру, пока меня не начинает корежить от боли – нет, это, конечно, не настоящая физическая боль, но слушать, как мужики болтают без умолку, – реальное психическое насилие. Таковы плоды патриархии.

Логан совершенно мне не сочувствует.

– Если я за рулем, музыку выбираешь не ты.

Трагично, но справедливо. А я не люблю быть справедливой, особенно если это связано с Логаном, ведь мое истинное призвание – изводить его. Но нам ехать еще не один час, и, наверное, мне все-таки стоит заткнуть уши наушниками и включить музыку погромче, чтобы заглушить мужские самовосхваляющие речи, которые всегда звучат как неоспоримые факты.

Я смотрю на пейзаж, раскинувшийся за окном далеко-далеко и еще дальше. Во всех направлениях – одни фермы. И быстро закатывающееся октябрьское солнце. Я всем существом ощущаю, как становится холоднее, когда оно опускается к горизонту. Я бы закрыла глаза и попыталась задремать, но у меня очень строгий режим сна. Если я не следую ему до последней буквы (включая таблетку снотворного) – позже за это расплачиваюсь.

В частности, опозданием на самолет.

А еще мне обычно снятся кошмары, и мне совсем не хочется проблем – из-за этой голой, зловещей, бескрайней земли в сердце уже заползают червячки страха. Как будто сама пустота наполняется жуткими вещами, живущими в моей голове. Вот почему я живу в городе, где всегда шумно, а здания буквально лезут друг на друга.

Я даже не знаю, сколько миль и часов мы уже в пути, когда Логан съезжает с шоссе и останавливается у ветхой, едва освещенной заправки.

Я вытаскиваю наушник.

– Нам не нужно заправляться?

– Не нужно, но я не могу понять, куда дальше ехать.

Я это уже поняла, потому что брат то и дело хмуро вглядывался в телефон.

– Может, сигнал плохой. А может, его просто не существует.

– Вау, Логан, это прямо очень ободряющая мысль в нескольких сотнях миль буквально от любой цивилизации.

– А еще я умираю от голода.

Я с сомнением гляжу на маленькое, приземистое здание, грязь со стен которого не отчищали, по-моему, лет пятьдесят. Оно буквально выглядит липким.

– И ты считаешь, что в этом заведении тебе предложат широкий выбор деликатесов?

Брат пожимает плечами. Мы оба понимаем, что он обязательно принесет в машину самую отвратительную придорожную пищу из всех, что ему удастся найти, и с радостью съест – словно в офис его юридической фирмы каждый день не доставляют блюда из знаменитых на весь мир нью-йоркских ресторанов. Мы до их пор любим вести себя так, будто нам десять лет, а не двадцать восемь.

– Хочешь чего-нибудь?

– Хочу ли я кишечную палочку с гепатитным салатом и заправкой из ботулизма? Пожалуй, я пас.

Я выигрываю очко в нашем вечном соревновании «кто кого перещеголяет»: Логан улыбается.

– Тебе решать. – Он вылезает из машины и идет к магазинчику.

А я сижу с одним наушником в ухе и наблюдаю за Логаном через окно. Он уже заводит дружелюбный разговор с кем-то, кого с моего места не видно.

Логан Дарлинг обладает необъяснимой способностью найти собеседника, куда бы ни попал, – даже в здешнем пригороде ада. Я сильнее вжимаюсь в сиденье, жалея себя.

Обычно у меня это получается замечательно, но сейчас я ощущаю тревожное покалывание в затылке. Я потираю шею, но покалывать начинает еще сильнее. Я нажимаю кнопку блокировки двери. А потом – шею все еще покалывает – обвожу взглядом тусклую парковку.

Никого больше нет, не считая транспортного средства возле бензоколонки. Я говорю «транспортное средство», поскольку, если честно, даже не представляю, что это такое. Определенно не трактор – хотя, конечно, меня трудно назвать экспертом по сельскохозяйственному оборудованию. Но оно не похоже ни на одну фотографию глубинки из тех, что я видела. Четыре здоровенных колеса – но руль смахивает на мотоциклетный.

Я смотрю на него, и вдруг из ниоткуда появляется человек – судя по всему, водитель…

Я тихо вскрикиваю, не в силах сдержаться – хотя мой ум с опозданием включается и убеждает меня, что мужик, вероятно, просто стоял с другой стороны обшарпанной бензоколонки. Прежде чем забраться в драндулет, он выплевывает целый поток коричневой жидкости прямо на асфальт. Его джинсы выглядят так, словно он их не снимал лет десять, а потрепанная футболка примерно такого же коричневого цвета, как и жидкость, хотя я с тошнотой, подкатывающей к горлу, понимаю, что когда-то она была белой. Волосы длиной до подбородка и всклокочены. Ему явно отчаянно требуется поход в душ.

Мужчина поднимает глаза, и мы, к сожалению, встречаемся взглядами. Он подносит пальцы ко лбу, салютуя. Жест вроде бы дружелюбный, но потом он улыбается, и на мгновение – всего лишь на крохотную долю секунды – мне чудится, что между отсутствующими зубами высовывается раздвоенный язык.

Я моргаю, язык исчезает. А потом драндулет с ревом уезжает, и я тяжело дышу. В машине почему-то становится очень жарко. Желудок пытается описать кульбит, но я успокаиваю его ровным дыханием, напоминая себе, что мы здесь – на несколько дней.