Мимика. Страница 2

«Икота в мозгу» – так позже Ханна описывала своему мужу Рихарду пульсацию в голове при виде смертельно опасной ситуации. Ощущение было такое, будто миллиарды клеток под черепом хаотично дергались и сокращались, постоянно прерывая течение мыслей.

Находившаяся в руках преступника девочка была… точь-в-точь… Замира, темноволосая, с ярко-зелеными глазами, с неизменным бантом в волосах. Сегодня красным, под цвет ее платья с Микки-Маусом. Именно она так душераздирающе рыдала и скулила.

Мальчик рядом с ней молчал, хотя именно ему в висок смотрел ствол пистолета захватчика. В отличие от Замиры Ханне не пришлось долго раздумывать, кто он. Потому что это был Пауль. Ее пятилетний сын.

Глава 3

– О боже! – почти беззвучно выдохнула она, невидимые руки, сжимавшие ее горло, едва давали свободно дышать.

Ее никто не замечал. Ни воспитатели, ни Пауль, ни даже вооруженный захватчик заложников.

– Кто из вас соврал? – крикнул он.

Ханна чувствовала, как будто поток мыслей пытался буквально вырваться из ее головы.

«Я его знаю. Я его только что видела».

Лицо Вольфа («зовите меня Волле») искажала гримаса, и оно имело мало общего с улыбающейся фотографией, которую Ханна только что рассматривала на доске объявлений.

Новостные интернет-издания буквально через несколько часов напишут о том, о чем газеты сообщат только на следующий день: «убийца из детского сада» проник в детский сад с пистолетом и вел себя как террорист.

«Кто боится злого Волле?» – позже осмелится спросить в заголовке редактор.

Кто-то из детей – кто именно, мы так и не узнаем – обвинил Вольфа «Волле» Шлагмана в том, что тот его трогал, пока он качался на качелях. Произошло это несколькими днями ранее.

Администрация детского сада отстранила стажера от работы до выяснения обстоятельств и, к сожалению, не только забыла снять его анкетный листок с доски объявлений, но и оставила сообщение на его голосовой почте. Его перехватила жена Волле, находившаяся на последних месяцах беременности. Поскольку их брак и без того уже переживал кризис, у нее появилась еще одна причина выгнать будущего отца из общей квартиры. Одновременно она распространила слух среди своих друзей, и он дошел до профессионального училища социальной педагогики, где Волле заканчивал обучение. Брошенный и оклеветанный, он почувствовал себя банкротом как в личном, так и в профессиональном плане. Действительно ли он вел себя с ребенком неподобающим образом, установить уже не удастся. Однако то, что человек с такой склонностью к чрезмерным проявлениям агрессии больше никогда не должен работать с детьми, не вызывало сомнений. У него явно была патологическая склонность к насилию, а ярость его ослепляла и делала неразборчивым в средствах. Замиру и Пауля он выбрал в качестве заложников ненамеренно. Им просто не повезло, и они первыми попались ему под руку.

«Пауль».

Он смотрел в сторону Ханны, словно сквозь нее. Словно онемев. Она подала ему знак, покачав головой. Не слишком сильно, потому что ни в коем случае не хотела привлекать внимание захватчика.

«Хорошо. Он меня видит».

Ханна перешла на невербальное общение. Как-то раз ее лучшая подруга Тельда сказала, что это похоже на телепатию: она может общаться с близкими людьми, не используя голосовые связки. Для этого требовался чуткий партнер, такой как Пауль, с которым она снова и снова практиковалась с тех пор, как он начал проявлять интерес к профессии матери.

«Я тебя защищу!» – подала она ему знак, два раза крепко зажмурив веки и снова открыв их лишь через секунду.

– Мамочка, а чем ты на самом деле зарабатываешь на жизнь? – впервые поинтересовался Пауль около года назад, и она ответила:

– Я читаю по лицам.

Он задрал свой веснушчатый нос и, озорно ухмыляясь, спросил:

– Ну и что? Что ты читаешь на моем?

– Радость, любопытство… и то, что твоя комната снова стала полем боя!

Паулю только что исполнилось четыре года, и уже тогда он хотел узнать больше. И она подробно объяснила ему, что, как эксперт по мимическому резонансу, она обращает внимание на малейшие изменения лицевых мышц. На движения губ и подбородка, глаз и носа, бровей и лба. На не поддающуюся контролю даже при интенсивных тренировках микромимику, которая исчезает в мгновение ока.

– Можешь узнать, что кто-то лжет?

– Или боится, испытывает отвращение, радость или грусть.

Или уловить беспомощность в сочетании с готовностью напасть. Как сейчас у Волле. Она видела, что он думает, будто ему нечего терять. А это и есть самое опасное.

– Мимический резонанс? – повторил Паульхен. – Зачем нам эта ерунда?

Он хихикнул, когда она через футболку ткнула пальцем ему в пупок, назвав «дерзким карликом». Она слишком часто так делала, просто потому, что то, как он прыскает, казалось ей таким милым, все еще напоминая детский плач – громкий и высокий.

– Я работаю в полиции или судах. Иногда они не уверены, действительно ли человек злой. Тогда приглашают меня, когда они с ним разговаривают, и я оцениваю, соответствует ли выражение его лица тому, что он говорит или делает.

С Волле сомнений не было. Все признаки совпали.

Дергающаяся внутренняя сторона бровей: беспомощность. Пронзительный взгляд: ярость. Он был готов взорваться. Готов оборвать сразу несколько жизней. Вопрос лишь в том, какую первой?

Пауля или Замиры?

Ей надо действовать. Немедленно!

– Эй! – крикнула Ханна, и теперь ее заметили. Захватчик глянул на нее мельком, но взгляд Паульхена задержался.

Хорошо, хорошо.

«Вспомни, что я тебе показывала! – беззвучно прошептала она, приложив указательный палец к виску. – Вспомни!»

Пауль тяжело дышал, но кивнул. В ее глазах он прочел то, что она хотела ему сказать.

Рихард считал это преждевременным, но, по ее мнению, воспитание эмпатии у детей необходимо начинать как можно раньше. Изучение мимики было, по сути, всего лишь изучением эмоций, интерпретацией действий другого человека, не требующих от него никаких слов. И точно так же, как Рихард научил Пауля кататься на велосипеде и фотографировать, Ханна познакомила его с основами языка тела.

«Помнишь, что мы тренировали?»

Пауль снова кивнул. Он понял. Он прочитал это в ее глазах. Ханна поблагодарила Бога за то, что так рано начала развивать его чувства.

Она указала на свои глаза, затем на Волле.

«Да, именно. Смотри на него! Не отводи взгляд! Смотри ему в глаза!»

Урок 1: искренность! Поддержание зрительного контакта.

По ее мнению, больше всего в жизни помогает правда. И это можно было понять не по словам людей, а по выражению их лица.

– Нет ничего более искреннего, чем смотреть друг другу в глаза и открыто показывать свои чувства, – учила она Пауля.

В разговоре с подругой, позже – в разговоре с воспитателем, а затем, когда придет время, на первом свидании. Обо всех этих ситуациях думала Ханна во время тренировок с Паульхеном. А не о борьбе за выживание в детском саду.

«Да, хорошо. Именно так».

Сердце забилось у нее в груди, словно кулак в дверь спальни, когда она увидела, как Пауль дергает мужчину за рукав рубашки.

– Эй?

Волле сверху вниз посмотрел на ее сына. Теперь пистолет был направлен прямо ему между глаз. И все же Пауль не ошибся. Ему удалось то, что не смогла Замира. Ее глаза наполнились слезами.

Ее тело буквально сотрясалось от рыданий. Настолько несведущий профан, как Волле, мог воспринять это не просто как страх смерти и беспомощность, а как признание вины. Выражение лица Пауля, напротив, делало его невинным, как ангел. Грустным, испуганным, но честным. А поскольку мальчик сумел выдержать гипнотически пронзительный, полный ярости взгляд отчаявшегося жестокого захватчика, тот принял решение. Неосознанное. Воспитатель скорее интуитивно поверил Паулю, когда тот произнес:

– Волле, я ничего не сделал.

«Я сознательно дала добро на ее смерть?» – вспоминая об этом годы спустя, спрашивала себя Ханна. По собственной инициативе произвела триаж, отделив агнцев от козлищ? Воспользовалась знанием мимики, чтобы ее ребенок выглядел невиннее другого? Чтобы пуля миновала Паульхена и попала в голову не ему, а Замире?