Леди-попаданка из замка Лавенбри. Страница 4

Я смотрела на своё отражение и не находила в нём ничего, что хотела бы изменить. Ни морщин, которые можно было бы разгладить, ни лишнего веса, ни усталости, которая портила бы черты. Я была одна — в этом не было ни трагедии, ни жалобы. Просто факт. В моей жизни не было мужа, не было возлюбленного, не было даже близкой подруги, которой можно было бы поплакаться в жилетку. Но странным образом меня это устраивало. Я не чувствовала пустоты, которую нужно было бы заполнить. Не чувствовала тоски по чьему-то присутствию рядом. Мне было хорошо наедине с собой — с огнём в камине, с дождём за окном, с тишиной, которая не давила, а обнимала.

Может быть, это одиночество было моим выбором. А может — следствием того, как внезапно и необъяснимо я оказалась здесь. Но я давно перестала копаться в причинах. Я просто жила. И в этом отражении — женщина в тёмно-синем платье, с пучком на затылке, с руками, которые умели и счета проверять, и повязки на раны накладывать, — я видела себя. Настоящую. Не ту, что двадцать лет просидела в офисе, а ту, что научилась быть хозяйкой, научилась принимать решения и не жалеть о них.

Я чуть повернула голову, рассматривая линию подбородка, шею, плечи. Уголки моих губ чуть дрогнули в улыбке — не грустной, не весёлой, а той, что появляется, когда человек наконец-то примирился с собой. Я поправила ворот платья, хотя он и так сидел ровно, и отвернулась от зеркала. За окном дождь почти прекратился, и в гостиной стало светлее. Я вернулась в кресло, но не села — просто стояла, глядя на огонь, чувствуя, как тепло разливается по телу.

Холодная зима впереди. Одинокие вечера. Но я знала, что не буду страдать от этого. Одиночество — это не всегда пустота. Иногда это просто тишина, в которой можно наконец услышать себя. И я, Виктория, была готова слушать.

Глава 4

Я поднялась по лестнице неспешно, проводя рукой по прохладным перилам, ощущая под пальцами каждую выемку и трещинку в старом дереве. Коридор второго этажа встретил меня полумраком — свечи в настенных канделябрах уже зажгли, и их тёплый свет дрожал на стенах, отбрасывая длинные тени, которые тянулись по гобеленам и портретам, словно живые. Я шла к своей комнате, и шаги мои были тихими, почти неслышными на мягком ковре. Дождь за окнами окончательно стих, и в наступившей тишине замок, казалось, дышал ровно и спокойно, как большой уставший зверь.

В комнате меня ждало тепло — камин ещё горел, дрова в нём прогорели до алых углей, но жар держался, наполняя комнату сухим, чуть смолистым запахом. На небольшом столике у окна, который я обычно использовала для чтения, был накрыт ужин. Кто-то из служанок — скорее всего, Элиза — уже позаботился об этом, пока я разговаривала с Джеком. Стол был застелен белой льняной салфеткой, и на нём стоял поднос с едой, накрытой выпуклой серебряной крышкой, чтобы не остыло.

Я подошла, откинула крышку — она тихо звякнула, — и почувствовала, как в груди разливается тихое удовольствие. Ужин был простым, но сытным — именно таким, какой я любила после долгого дня. В центре тарелки лежал кусок запечённой оленины, щедро приправленный травами и чесноком, с розоватой серединой и поджаристой корочкой. Рядом — печёный картофель с розмарином, крупный, рассыпчатый, с капельками масла, и горка тушёной капусты с яблоками, кисло-сладкой, с лёгким ароматом гвоздики. Отдельно, в маленькой глиняной плошке, стоял густой грибной соус — я узнала его по запаху: лесные грибы, собранные ещё в сентябре, тушёные со сливками и луком. К еде прилагался ломоть свежего хлеба с хрустящей коркой и маленькая чашка взбитых сливок с мёдом — на десерт.

Я села в кресло у столика, взяла вилку и нож — простые, из потемневшего серебра, с истёртыми рукоятями, — и принялась за еду. Оленина была мягкой, таяла во рту, а травы придавали ей пряный, чуть дымный вкус. Картофель оказался именно таким, как я любила — с хрустящей снаружи и нежной внутри корочкой. Капуста с яблоками добавила кислинки, которая отлично оттеняла мясо, а грибной соус был настолько густым и ароматным, что я не удержалась и макнула в него хлеб. Сливки с мёдом стали приятным завершением — прохладные, сладкие, с лёгкой медовой горчинкой.

Я ела не спеша, наслаждаясь каждым куском. В этом мире еда была другой — не лучше и не хуже, чем на Земле, но настоящей. Здесь не было полуфабрикатов и замороженных продуктов, всё выращивалось, собиралось и готовилось руками. И от этого каждый кусок казался значимее, что ли. Я вспомнила, как на Земле часто ела на ходу — бутерброд над клавиатурой, кофе из автомата, лапшу быстрого приготовления в одиннадцать вечера. Здесь я научилась есть медленно, чувствуя вкус. И это было одной из многих маленьких перемен, которые я в себе заметила.

Когда тарелка опустела, я отставила её и некоторое время сидела, глядя на угли в камине. Тепло разливалось по телу, веки тяжелели. Я подумала, что пора спать. Поднялась и позвонила в маленький колокольчик, стоявший на столике, — серебряный, с тонким, но отчётливым звоном.

Почти сразу за дверью послышались лёгкие шаги, и вошла Элиза. Она уже знала, зачем я её позвала, — это было частью нашего вечернего ритуала. Служанка подошла ко мне, чуть склонив голову, и я повернулась к ней спиной, чтобы она могла расшнуровать платье. Пальцы у Элизы были ловкие и быстрые — она справилась с застёжками за минуту, и тёмно-синяя шерсть мягко соскользнула с плеч. Я осталась в тонкой льняной сорочке, которая была под платьем.

Элиза помогла мне снять её, и на мгновение я почувствовала, как прохладный воздух комнаты коснулся кожи. Но тут же служанка накинула мне на плечи ночную рубашку — длинную, из мягкого хлопка, с длинными рукавами и вышивкой по вороту. Я сама выбрала её в прошлом месяце у торговца тканями, и она стала моей любимой — тёплой, но не жаркой, свободной, но не мешковатой. Элиза застегнула пуговицы на спине, расправила складки и отошла на шаг, оглядывая свою работу.

— Всё, госпожа, — сказала она тихо, и в её голосе слышалась та мягкая забота, которую она никогда не выказывала при других. — Что-нибудь ещё?

— Нет, Элиза, благодарю. Можешь идти. И погаси свечи, пожалуйста.

Служанка кивнула, задула свечи в канделябре у двери — пламя вздрогнуло и погасло, оставив после себя тонкую струйку дыма, пахнущего воском и можжевельником, — и, оставив гореть только одну, ту, что стояла на столике у кровати, бесшумно выскользнула из комнаты, притворив за собой дверь. Я осталась одна.

Одиночество окутало меня, как тёплый плед, — мягко, без давления, без требований. Я постояла немного посреди комнаты, прислушиваясь к тишине. Она была не пустой, а наполненной: тихо потрескивали остывающие угли в камине, где-то в стене поскрипывало старое дерево, за окном, в темноте, шелестел последний, почти невидимый дождь. Я чувствовала, как с каждым вдохом уходит напряжение, копившееся весь день, как разглаживаются плечи, как тяжелеют веки.

Я подошла к кровати — большой, с резными дубовыми столбиками и балдахином из плотного тёмно-синего бархата, который слегка колыхался от сквозняка. Одеяло было уже отвёрнуто, подушки взбиты, и на наволочках, белых, с тонкой вышивкой по краю, играли последние отсветы камина. Я забралась под одеяло, устроилась на прохладных простынях — они пахли лавандой, которую Элиза кладёт в шкаф между бельём, — и вытянула ноги. Угли в камине ещё тлели, отбрасывая на потолок слабые отсветы. За окном было тихо — ни дождя, ни ветра. Только тишина.

Я лежала на спине, глядя в потолок, и чувствовала, как тело расслабляется, как уходит дневная усталость — из плеч, из спины, из рук, которые весь день держали то перо, то чашку, то край стола. Мысли текли медленно, без напряжения. Я подумала о завтрашнем дне — надо будет проверить, как выполнили распоряжения Джека, заглянуть в кладовые, посмотреть, достаточно ли полыни положили к свёкле, может быть, съездить в деревню, если погода позволит. Потом мысли стали расплываться, терять очертания. Я повернулась на бок, подтянула одеяло к подбородку и закрыла глаза.