Выжить в битве за Ржев. Том 9 (СИ). Страница 2

Второй солдат лежал под убитым радистом. Этот был пулеметчиком, но его имя Зибер не запомнил. А кто лежал на самом дне под ним и вовсе было непонятно. Тот упал головой к корме, а ворочать трупы у Зибера не было ни сил, ни желания. Он организовал эту погоню слишком быстро, и ему не хватило времени, чтобы познакомиться с личным составом…

Теперь же всех тех, кто отправился с ним в эту погоню, перебили русские. Прежде, чем выключить фонарь, Зибер еще раз взглянул в лицо мертвого радиста. Его глаза, неестественно выпученные после удара пули в голову, смотрели в пустоту. И казалось, что он до предела изумился, выпучив глаза от понимания, что смерть настигла его так внезапно…

Зибер всмотрелся в сторону берега, но видел там в далеких вспышках ракет лишь смутные очертания деревьев, а над водой по-прежнему стелился туман. Белый, густой, липкий, он обволакивал все вокруг, словно стирая границы между темным небом и темной водой, между жизнью и смертью. И Зиберу казалось, что этот туман никогда не рассеется, что он плывет в нем, будто некое мистическое существо, подобное Харону, вынужденное находиться в одной лодке вместе с теми, кого уже нет в живых.

Он слушал, как лодка качается на воде. Медленно и равномерно, словно колыбель. Он убрал фонарик в карман и оперся на здоровую руку, чтобы переместиться. Под ним были лодочные доски, пропитанные кровью. Снова находясь на грани потери сознания из-за приложенного усилия, он соображал с трудом: «Кровь моя? Или их? Я уже не различаю. Она везде. Она прилипла к рукам и одежде. Она пахнет железом и смертью. Рядом со мной лежат солдаты. Но теперь они просто мясо. Бесполезная груда тел, которые еще недавно дышали, двигались, выполняли приказы. А теперь они мертвы. Кроме меня. Но почему я остался жив, когда они погибли? Я не знаю. Война не спрашивает. Она просто берет. Она убивает молодых, лучших, самых сильных, самых храбрых. А такие неудачники, как я, почему-то остаются. Наверное, война бережет нас, чтобы мы продолжали ее работу. Чтобы несли смерть другим. Чтобы выполняли приказы. Чтобы жили с этой тяжестью потерь внутри».

Но Франц не чувствовал скорби. Он чувствовал только ненависть и злость. Ненависть к русским. И злость на Ловца, и на всех его людей, которые расстреляли отряд Зибера и растворились в тумане, забрав с собой Сову. Злился Зибер и на самого себя за то, что снова недооценил врага, что попал в эту ловушку, когда русские успели затаиться на берегу и приготовиться к бою, чтобы расстрелять с берега его лодки на открытой воде.

Он ощупал здоровой правой рукой левое плечо. Повязка пропиталась кровью. Кровь уже не текла так интенсивно, а боль немного отступила, хотя и пульсировала вместе с ударами сердца. Он попытался приподняться, но боль в плече снова пронзила его тело, заставив застонать. Франц опустился обратно, чувствуя, как сознание опять начинает мутиться. Где-то внутри него, на границе между яростью и отчаянием, бились мысли: «Я должен выжить. Я должен добраться до своих. Я должен продолжить охоту на Ловца. Чтобы отомстить».

Внезапно он услышал звук. Тихий, почти неслышный стон. Зибер замер, прислушиваясь. Стон повторился. Он исходил из-под груды тел на корме лодки. Зибер напрягся. Снова достав фонарик, он посветил туда, откуда донесся звук, пытаясь разглядеть его источник. И тогда он увидел движение. Рука нижнего солдата, лежащего вниз лицом под двумя трупами, медленно шевельнулась. Судя по грязному маскхалату, это был Эйнингер.

— Отто? Ты жив? — пробормотал Зибер, и в его голосе послышалась надежда.

Мертвецы зашевелились, приподнимаемые снизу, и из-под тел возле кормы показалась голова. Бледная, перепачканная грязью и кровью, с глазами, полными ужаса. Это был снайпер Отто Эйнингер. Его лицо было искажено болью, но он дышал. Он был жив.

— Герр гауптштурмфюрер… — прохрипел он. — Я думал… Я думал, что вы тоже мертвы…

Зибер с трудом приподнялся на локте, превозмогая боль в плече. Его глаза расширились, когда он увидел, как Отто медленно выползает из-под тел своих товарищей. Снайпер двигался с трудом, его голову пуля задела несильно, по касательной, лишь вырвав клок волос и оставив кровоточащую полосу над левым ухом, а вот его правой ноге повезло меньше. Она была прострелена, выше колена, и он прижимал ее здоровой рукой, пытаясь остановить кровь, которая сочилась сквозь пальцы.

— Я думал… — повторил Отто, и его голос дрожал. — Я думал, что русские всех убили… Эти, которые устроили засаду на берегу… Я упал вниз лицом и не шевелился… Я притворился мертвым…

Зибер смотрел на него, и в его душе боролись два чувства: облегчение и возмущение. Он был рад, что Отто выжил. Но он также слышал то, что сказал снайпер. И слова Эйнингера «я притворился мертвым» прозвучали в сознании Франца, как удар хлыста.

«Чертов Отто! — подумал Зибер. — Он все это время был жив! Он обманул меня, притворившись мертвецом! А сам лежал на дне лодки и ждал, пока все кончится. Он ждал, пока умрут другие. Он ждал, пока умрут его товарищи. Он ждал, пока русские уйдут. И теперь, когда опасность миновала, он нагло выползает из-под тел других солдат».

Зибер смотрел на снайпера, чувствуя, как внутри у него поднимается что-то темное. Что-то, что он не мог контролировать. Ярость. Она приходила внезапно, как удар, как взрыв изнутри. В такие моменты Франц хотел кричать и крушить все вокруг. Его здоровая рука рванулась к кобуре с пистолетом. В этот момент он хотел пристрелить Отто за его обман. «Он притворялся мертвым. Он бросил своих товарищей. Он не принял участие в бою. Он дезертировал! За это расстрел на месте!» — промелькнули мысли в воспаленном мозгу гауптштурмфюрера. Но, он сдержался в последний момент, убрав руку с пистолета, потому что была еще и другая мысль: «Он нужен мне. Он единственный, кто остался. Он единственный, кто может помочь мне выбраться отсюда». Ярость уходила, оставляя после себя пустоту.

— Для чего ты притворился мертвым? — переспросил Зибер, и слова его звучали зло. — Зачем ты лег на дно лодки и притворился мертвым, пока твои товарищи умирали? Отвечай, черт возьми!

Отто вздрогнул. Он отполз к корме, прижимаясь спиной к борту лодки, и его глаза стали еще более испуганными. Он видел, как Зибер тянется к пистолету, как его лицо искажается от злобы и ярости. Снайпер знал, что этот человек способен убить. И Отто знал, что может умереть не от пуль русских, а от руки своего командира.

Снайпер бормотал, пытаясь оправдаться:

— Герр гауптштурмфюрер… Я не мог стрелять… Меня оглушило пулей в голову и пробило ногу. Я упал. А русские продолжали стрелять с берега… Мы же находились на воде… В тот момент мы были как мишени… Я хотел дождаться, пока огонь стихнет… Но на меня упали другие солдаты. И я не смог дотянуться до своего карабина, который выронил… Но я хотел…

— Ты хотел спасти свою шкуру! — заорал Зибер, и боль в плече лишь придала его голосу дополнительную силу. — Ты бросил своих товарищей! Ты притворился мертвым, пока они умирали! Ты — трус! Ты — дезертир! Ты не достоин носить немецкую форму!

Он попытался встать, но лодка качнулась, плеснув водой сквозь пробоины в бортах, и он рухнул обратно, застонав от боли. Повязка на плече снова промокла, и кровь, просочившаяся сквозь нее, потекла по руке, капая на дно лодки, смешиваясь с водой и уже с загустевшей кровью убитых солдат. Но Зибер не обращал на это внимания. Он смотрел на Отто, и в его глазах горел злой холодный огонь.

— Ты подвел меня, Эйнингер, — сказал он, и голос его стал тише, но от этого еще более опасным. — Ты подвел всех нас. Ты трус. Но сейчас у меня нет выбора. Ты единственный, кто остался. И мне нужна твоя помощь, чтобы выжить.

Отто кивнул, и на его лице отразилась смесь страха и облегчения. Он начал снимать с себя ремень, чтобы перетянуть раненую ногу, и его руки дрожали не то от кровопотери, не то от страха перед командиром. Зибер наблюдал за ним, и его взгляд был тяжелым, как свинец.

— Перевяжи меня, — приказал он, указывая на свое плечо. — Потом я помогу тебе.