Солдат Отечества. 1812 (СИ). Страница 3

А страх висел в воздухе и начинал давить даже на меня. На грязных, осунувшихся, усталых лицах егерей читалась тревога. Они то и дело затравленно оглядывались назад, словно ожидая, что из облака пыли вот-вот вылетят французские драгуны и начнут рубить отставших в капусту.

А может, так и будет?

Отступающая колонна представляла собой жалкое зрелище: растянутая, неорганизованная, хаотичная масса. Телег было немного, может с десяток, но все подсчитать так и не получалось. Дорога петляла между деревьями, пряча авангард. Были и конные бойцы, но единицы.

Люди тащились еле-еле, во многом из-за того, что впереди дорогу забили телеги с ранеными и беженцами, покидавшими деревни. Таких бегущих было немного, и я уже слышал, что это вольные, иначе, если крепостные, то даже не показывались бы на глаза служивым. Да и не бежали бы, скорее всего. Куда?

Я знал, что отступление ещё не решало исход войны, что победа, пусть и очень большой ценой, но будет за нами. А вот для людей вокруг все выглядело катастрофой, нашу колону даже небольшой вражеский отряд мог потрепать. Людей, вольных, государственных крестьян, сгоняли с деревень, через которые проходила армия Наполеона. В некоторых населенных пунктах сжигали все, чтобы ресурсы не достались врагу, колодцы портились. Так как жить-то можно было в таких условиях?

Правда делали это ровно по дорогам и относительно крупным трактам. Как я знал из истории. Ну и немало помещиков смогли договориться, чтобы их поместья оставляли без внимания отходящие русские части.

И тут мои мысли прервали.

— Разведка французов на дороге! Полусотня! — закричали сзади.

Все повернулись к корнету. Я тоже. Формально решение мог принять только он. Может и был какой иной офицер в обозе, но я не знал такого.

Молодой офицер побледнел ещё сильнее.

— Ух! — скрутило его еще больше, и как показалось, он нисколько не лукавил.

После он посмотрел на лес, на забитую телегами дорогу, на собственную простреленную руку. Трусом он не выглядел. Просто кавалерийский корнет впервые оказался старшим над остатками пехоты, казаками, ранеными и беженцами. Положение, к которому учили разве что поражения.

Я оглядел дорогу, лес, телеги и медленно приближавшееся облако пыли.

Боеспособных егерей и казаков можно было увести в лес. Они успели бы раствориться среди деревьев раньше, чем кавалерия добралась до дороги.

Телеги с ранеными, женщины и старики уйти не успевали. Их пришлось бы бросить. Значит, уходить мы не будем. Все равно их нужно тоже в лес отправлять, с дороги. Но как они успеют?

Вот только решать это предстояло человеку в офицерском мундире. Но я был уверен, что трусливому приказу я не подчинюсь. С чего это Проведение дало мне вторую жизнь? Ну не для того же, чтобы я был трусом? Сложно, на самом деле. Подзабыл я, что такое субординация.

— Ваше благородие, — обратился я к корнету. — Егерей и казаков можно увести в лес. Но иных не спасем.

— Я вижу, Белавин, — резко ответил он. — Ты с чего младшой тут разговорился?

Он дернулся и тут же скрутился, держась и колыхая руку. Хотел еще что-то сказать, но только посмотрел на меня глазами… полными слез. Казалось, что он был готов звать маму… Казалось. Все же ждешь от молодости, а для моего сознания, он и вовсе мальчишка, слабости. Но этот держался. Стиснул зубы и не показывал растерянности. А может ее и не было?

Тут же ко мне Потапыч подошел, чуть толкнул плечом и прошептал:

— А-ну цыц Потапка. По делу говоришь, а у ахвицера бой может токмо второй. Но он боявитый, знаю, не дурен, точно.

Я только пожал плечами на такое высказывание. Боевитый, сообразительный. Но быстрее… быстрее нужно принимать решение.

— Бой нужно дать… по-иному хуже будет всем, — словно бы выдавил из себя решение корнет.

Знаю, брать ответственность за жизни людей сложно даже опытному офицеру. А тут парень. Но понял же он, что решение нужно, принял его. И смотрит на Потапыча, как на учителя может смотреть ученик. Правильно ответил у доски? Правильно…

— Все так, ваше благородие. Раненых тогда вырежут. И всех, кто не успеет убежать, вашбродь. Платошку не вините, он жа как лучше, — тут же вступился за меня Потапыч.

Я ему благодарен, но мог бы и сам объясниться. Хотя… вот к мнению старого вояки корнет как раз и прислушивался, не стал кривиться. Офицер дёрнул подбородком.

— Что предлагаешь, Белявин? Или ты, старый фельдфебель? — корнет оставил баюкать руку, выпрямился, но только больше предательской влаги добавил себе в глаза.

Одинокую слезу, начинающую стекать по небритой щеке, моментально смахнул здоровой рукой. Но больно ему. Боль вернулась и ко мне.

Раскалённый гвоздь снова провернулся в моем черепе. Я сильнее сжал край телеги и заставил себя говорить ровно. Решение, как по мне было одно — дать бой. Ну а как? Тут тоже не было особого выбора тактики.

Подранки — что я, что корнет. Но воевать нужно. И я взрослый, опытный мужик, мне не по чину сомневаться и быть слабым.

Глава 2

Южнее Несвижа

30 июня 1812 года

— Белавин, умный? Знаешь, что делать? Давай… командуй пока… я оправлюсь… Бой давать! Я видел, что они делают, они пленных не берут. У нас кроме меня и дворян… офицеров нет, всех вырежут, а меня чести лишат, — сквозь сжатые зубы и боль говорил корнет.

Несколько смутило «чести лишат». Вот уж это тлетворное влияние…

Но смысл понятен. Кивнул ему и тут же…

— Телеги с ранеными — вперёд. Людей, что впереди, предупредить. Пусть уходят с дороги в лес, только там и спасение будет. Кто не уйдет, тот обречен. Нам же следует развернуть поперёк дороги телеги и связать оглобли. Первая линия — за телегами. После залпа отходит на два шага, вторая встречает штыками. Штуцерных, частью, отправить в лес, чтобы били офицеров и лошадей с фланга. Казаков спрятать за обозом и придержать до тех пор, пока польские уланы не потеряют строй.

Корнет несколько секунд смотрел на меня.

— Ты откуда такой умный взялся, Белавин?

— Головой приложило, ваше благородие. Видать, на место встала.

Потапыч шумно кашлянул в кулак, пряча то ли усмешку, то ли возмущение.

— Дело говорит, ваше благородие, — произнёс он. — Дорога узкая. Конным тут не развернуться. А будет препятствие, так гляди и отвернут они. Ну или постреляем.

Корнет оглянулся на приближавшуюся пыль и принял решение.

— Фельдфебель, делать, как Белавин сказал! Егерей разделить на две линии. Лучших стрелков — в лес. Казакам передать: ждать сигнала. Белавин, останешься при мне. За первый залп отвечаешь ты. Сигнал казакам тоже дашь ты. Ошибёшься — взыщу, коли выживем. Пока идёт бой, команды Белавина считать моими. Кто не понял?

Приказ исходил от корнета. План был мой, у офицера хватило ума принять и пересказать. Для младшего унтер-офицера уже больше, чем следовало ожидать. Корнет распрямился, словно боль чуть отпустила. Потапыч оскалился в седые усы. А солдаты впервые перестали оглядываться и начали двигаться к телегам.

— Вот то по-нашенски! — радостно сказал Потапыч. — А то всё бредём, как швед опосля Полтавы, битыми собаками.

Старый солдат согнулся к моему уху, потом нахмурил брови, выровнялся и жестом призвал меня «уши поднести». Я усмехнулся и сделал так. Старость, особенно такую, с хитрой «изюминкой» я уважал.

— А мы уж думали, что корнет — немец, да еще и все на французском говорил, как были еще ахфицеры иные живы… А он наш, — шептал Потапыч, по-православному говорит.

— Потом поговорим, Потапыч! Телеги ставить нужно! — крикнул я, слезая с телеги. — Всем! Быстрее!

— Эка начальство безбородое выискалось. И для кого Потапычем кличут меня, а для кого и «господин фельдфебель». Ну да ладно, не господского стана я. А ты давай, может когда и в господа выйдешь, смышленый жа, да и грамотей, не чета мне. Вот, как батька твой, та только турецкая пуля его… — усмехнулся Потапыч, но его тон звучал, как гордость отца за сына, с грустинкой. — Чего, шельмы зеленые повстали? А ну, выполнять!