Развод. Сахар и яд (СИ). Страница 9

— Это итальянская длина!

Я не выдержал и рассмеялся.

Редко. Глухо. До боли живо.

Илья напротив уставился на меня так, будто увидел поющего носорога.

— Дай ее сюда, — сказал я.

Экран качнулся, и в кадре появилось гордое лицо нашей дочери с кривой челкой, словно подстриженной в маршрутке на ухабах.

— Пап, правда красиво?

Я очень хотел сказать правду.

Очень.

Но это был бы путь к детской травме и еще одному Вериному убийственному взгляду.

— Это… смело.

— Значит, красиво! — обрадовалась Соня.

— Нет, — донеслось сбоку от Веры, — это значит, у папы инстинкт самосохранения.

Я фыркнул.

— Дай маму.

Камера снова дернулась. Вера появилась в кадре с таким выражением лица, будто прошла маленькую локальную войну и проиграла ножницам.

— Ты смеешься? — прищурилась она.

— Немного.

— Бессердечный.

— Я бы сказал, ты великолепно справляешься.

— Ты сейчас издеваешься или поддерживаешь?

— Комбинирую.

Она шумно выдохнула.

— Максим, мне кажется, дети решили, что если вокруг взрослый триллер, надо срочно добавить бытовую комедию.

— И у них получилось.

— Конечно, получилось. Это же наши дети. Они талантливы, драматичны и слегка опасны для мебели.

И опять это «наши».

Сколько же в одном слове может быть жизни.

Я глянул на Илью.

— Выйди на пять минут.

Он поднялся без вопросов, прихватив папку. Умный.

Когда дверь закрылась, я сказал тише:

— Как ты сама?

Она сразу перестала играть.

Просто посмотрела на меня.

— Нервничаю.

— Вижу.

— И злюсь.

— На меня?

— На всех. На ситуацию. На того урода. На себя. На то, что я в доме у леса и каждые пять минут проверяю, где дети. На то, что, когда ты не отвечаешь три минуты, я успеваю представить десять вариантов твоего героического идиотизма.

Мне стало очень тепло и очень больно одновременно.

— Я здесь, — сказал я. — Со мной все в порядке.

— Пока да.

— И дальше будет.

— Не обещай того, что не контролируешь.

Вот за это я ее и любил. За то, что с ней невозможно было врать красиво. Она все равно прорежет слова до кости и доберется до сути.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда так: я делаю все, чтобы вернуться к вам целым.

Она кивнула.

— Уже лучше.

— Вера.

— Что?

— Если все закончится… ты дашь нам шанс?

Она не ответила сразу.

Повернула голову куда-то в сторону. Видимо, смотрела на детей. Потом обратно на меня.

— Я не знаю, — сказала честно. — Но я уже не хочу делать вид, что между нами пусто.

У меня внутри все сжалось.

Это было не «да».

Но и не «нет».

А иногда надежда — это не салют. Это просто щель в двери, которую ты считал навсегда заколоченной.

— Мне этого достаточно, — сказал я.

— Пока, — уточнила она.

— Жестокая женщина.

— Зато красивая.

— Это отягчающее обстоятельство.

Она все-таки улыбнулась.

Настояще. Тепло. Почти так, как раньше.

— Работай, Орлов. И найди уже этого любителя семейной психиатрии.

— Найду.

— А я пока спасу остатки Сониной эстетики.

— Удачи. Это серьезнее, чем мои переговоры.

— Не сомневаюсь.

Мы отключились.

Я сидел и еще секунду смотрел на черный экран. Потом нажал кнопку вызова Коле.

— Машину через десять минут.

— Куда? — спросил он.

— К Романовскому.

— Без предупреждения?

— Именно.

Пора было напомнить людям, что если они решили лезть в мою семью, то очень зря перепутали меня с тем, кто умеет прощать.

Глава 12. Максим

Глава 12. Максим

Глава 12. Максим

К Романовскому я ехал в том настроении, в котором обычно люди или подписывают смертный приговор, или разводятся с особым цинизмом.

То есть спокойно.

По-настоящему опасные вещи всегда делаются без крика. Крик — это для тех, кто еще сомневается. Я не сомневался.

Коля сидел впереди, Илья — рядом со мной и молча перебирал в планшете материалы. Он был из тех людей, которые даже чужую грязь держат в руках так, будто это лабораторный образец. Без брезгливости, но и без удовольствия. Полезный тип. Скользкий. Удобный. Не любил бы я его — не держал бы рядом.

— Еще раз, — сказал я, глядя в окно. — Что у нас на него есть?

— По семье — ничего прямого, — отозвался Илья. — По Никитину — связь есть. По доступу к слепым зонам — возможно. По угрозам — пока косвенно. Но, если честно, я бы начинал не с него.

— А с кого?

— С женщины.

Я повернул голову.

— Обоснуй.

— Балетная туфелька. Семейное фото. Текст. Это не мужская манера запугивания, если мы говорим не о полном психопате. Тут не просто давление. Тут обида. Извращенная, терпеливая, с фантазией и с желанием не просто навредить, а именно залезть под кожу.

Я слушал и чувствовал, как холодеет затылок.

Потому что думал о том же.

Потому что эта дрянь действительно была слишком… личной.

— Думаешь, любовница? — спросил Коля, не оборачиваясь.

— Думаю, кто-то, кто считает, что ему что-то должны, — сказал Илья. — Или кто-то, кто уверен, что именно жена и дети — твоя слабая точка.

— Это и так не секрет, — отрезал я.

— Для тех, кто знает тебя ближе, чем по журналам.

Очень захотелось сказать ему заткнуться, но я не стал.

Потому что он был прав.

Машина свернула к зданию из стекла и темного камня. Бизнес-центр Романовского выглядел как все бизнес-центры людей, которым недостаточно быть просто богатыми: надо еще, чтобы фасад всем сообщал, что хозяин комплекса спит в обнимку с амбициями и презрением к человечеству.

— Приехали, — коротко бросил Коля.

— Илья, ты со мной. Коля, внизу.

— Принял.

Мы поднялись на лифте на двадцатый этаж. У секретарши Романовского было лицо женщины, которая за эту зарплату ежедневно наблюдает мужской цирк и не впечатляется вообще ничем.

— Господин Орлов без записи, — произнесла она в трубку таким тоном, будто докладывала о погоде.

Пауза.

Потом она медленно подняла глаза на меня.

— Вас ждут.

Конечно. Куда он денется.

Романовский стоял у окна, когда мы вошли. Высокий, седой на висках, в дорогом костюме и с лицом человека, который любит коллекционировать проигрыши других.

— Максим, — широко улыбнулся он. — Какая честь.

— Не преувеличивай.

— Слышал, у тебя семейные сложности.

— А я слышал, ты все еще не умеешь проигрывать молча.

Его улыбка не дрогнула. Опытный.

— Присаживайся.

— Постою. Так ближе к сути.

Илья встал у стены, как тень. Романовский глянул на него, но ничего не сказал.

— Тогда к сути, — кивнул он. — Что тебе нужно?

— Хочу понять, зачем ты полез в мою семью.

Романовский моргнул. Совсем чуть-чуть.

Если бы я не знал его много лет, не заметил бы.

— Громкое заявление.

— Я сегодня не за скромностью приехал.

— Максим, ты же не думаешь, что мне нечем заняться, кроме как пугать твоих детей?

— Думаю, у тебя слишком много свободного времени и старых обид.

Он вздохнул и отошел от окна.

— Из-за участка у реки? Серьезно? Мы уже не мальчики.

— Именно. Поэтому у тебя должно было хватить мозгов не переходить границы.

— А если я скажу, что не имею к этому отношения?

— Тогда я проверю, не врешь ли ты мне в лицо.

Романовский усмехнулся.

— Все такой же милый.

— А ты все такой же скользкий.

Он подошел к столу, налил себе воды. Мне не предложил. Умно. Я бы отказался.

— Никитин работал у меня, — сказал он наконец. — И да, я знал, что он раньше был твоим водителем. Но это все.

— Он имел доступ к планировкам моего дома.

— Тогда претензии к твоему кадровику.

— У меня претензии к тебе.

— А у меня к тебе нет, — пожал он плечами. — Ты слишком высоко взлетел, Максим. Я давно не трачу силы на людей, которых невозможно красиво уронить.