Развод. Сахар и яд (СИ). Страница 4

А я смотрел на Веру.

Она сидела за столом в моей кухне — снова моей и снова как будто не моей — и намазывала детям тосты с таким сосредоточенным видом, будто это не хлеб с сыром, а дипломатическая операция международного уровня.

Волосы собраны кое-как, на виске выбилась светлая прядь, футболка чуть сползла с плеча, и, господи, как же мне хотелось подойти и просто поправить ее.

Или поцеловать туда, где оголилась кожа.

Или хотя бы перестать хотеть это с такой силой.

— Пап, — Миша оторвался от тарелки, — а если у нас настоящая угроза, то почему мама ест за троих?

Вера медленно подняла голову.

— Потому что у твоей мамы стресс.

— И аппетит как у медведя перед спячкой, — заметила Соня.

— Предатели, — сказала Вера. — Я вас рожала в муках, между прочим.

— А мы тебе теперь честность, — невозмутимо ответил Миша.

Я отвернулся, чтобы не засмеяться слишком явно.

— Ты чего ухмыляешься? — сразу вскинулась Вера.

— Радуюсь, что не мне одному от вас достается.

— Не строй из себя жертву. Ты крупный застройщик с лицом, которым можно запугивать налоговую.

Соня восхищенно округлила глаза.

— Папа, а ты правда можешь запугать налоговую?

— Только если они очень впечатлительные, — сказал я.

— Я бы на их месте боялась, — заявила дочь и отпила какао.

Вера закатила глаза.

— Все. Еще неделя с тобой, и дети решат, что власть — это когда на тебя работают три охранника и одна кофемашина.

— А это не так? — спросил я невинно.

Она ткнула в меня ножом для масла.

— Вот за это я тебя и…

Осеклась.

Я поднял бровь.

— И?

— И хотела придушить. Часто.

— Всего-то?

— Иногда очень вдохновенно.

Лидия Павловна кашлянула в кулак и, не поднимая глаз, ушла к плите.

Умная женщина. Знала, когда надо исчезать.

Когда дети доели, я отправил их наверх — якобы выбирать фильм. На деле мне нужно было поговорить с Верой без четырех любопытных ушей, двух детских мозгов и одного вечного ощущения, что мы с ней находимся под домашним арестом у собственной истории.

Она осталась за столом.

Я встал напротив. Облокотился о мраморную столешницу.

— Нам надо обсудить завтрашний день.

— Ненавижу эту фразу, — устало сказала Вера. — После нее обычно либо увольняют, либо разводят, либо сообщают, что ты больше не молодая.

— Ты не старая.

— Спасибо, Максим. Я просто разваливаюсь в премиум-сегменте.

Я усмехнулся.

— Завтра дети остаются дома.

— Это понятно.

— С ними будет охрана.

— А это уже звучит так, будто мы герои очень плохих новостей.

— Мы и есть герои плохих новостей. Пока.

Она сцепила пальцы. Красивые пальцы. Без кольца, которое когда-то носила. Я все еще иногда смотрел на ее руку и испытывал это странное чувство — как будто сам себя лишил чего-то настолько важного, что теперь жизнь иногда идет с фоном фантомной боли.

— Максим, кто это может быть?

— Пока не знаю.

— Но подозрения есть?

Есть.

И очень конкретные.

Партнеры, конкуренты, один давний земельный конфликт, несколько людей, которым я когда-то очень крепко наступил на горло. Но самое мерзкое в другом — коробка была адресована Вере. Через детей. А это уже не просто бизнес.

Это личное.

— Я проверяю, — сказал я.

— Не ври мне.

Я помолчал.

Она сразу напряглась сильнее.

— Так. Мне уже не нравится твое лицо.

— Это моя природная красота.

— Максим.

— Есть человек, с которым у меня старый конфликт.

— Настолько старый, что я про него не знаю?

— Я не хотел тебя в это втягивать.

— Поздравляю, ты провалился.

Она встала так резко, что стул скрипнул по полу.

— Я вообще очень люблю вот это ваше мужское: «не хотел втягивать». Потом внезапно женщины оказываются в центре ада и еще почему-то должны быть благодарны.

— Я делаю все, чтобы вы были в безопасности.

— А я делаю все, чтобы не чувствовать себя мебелью, которую передвинули без спроса!

— Хватит.

— Нет, не хватит! Ты три года назад точно так же решал за меня! Молчал, закрывался, «берег», «не хотел грузить». А потом я осталась одна против всей твоей ледяной тишины!

Удар пришелся в цель.

Потому что она была права.

Я помню тот год слишком хорошо. Смерть отца. Давление совета директоров. Финансовая война, о которой я тогда не сказал Вере ни слова. И моя гениальная мужская стратегия: тащить все молча, пока не рухнешь. Рухнул. На брак — тоже.

— Я был не прав, — сказал я тихо.

Она замерла.

Вера вообще не ожидала извинений. Никогда. Я слишком редко их давал. Слишком дорого мне это всегда стоило.

— Что? — переспросила она почти шепотом.

— Я был. Не прав.

Глаза у нее стали огромными. Растерянными. Почти девичьими.

— Господи, — выдохнула она. — Мир точно сломался.

— Не обольщайся. Повторять не буду.

— Конечно. А то корона покосится.

Я подошел ближе. Совсем близко.

Она не отступила.

Только дыхание стало чаще.

— Вера.

— Что?

— Я не хочу снова тебя потерять.

Вот и сказал.

Черт бы меня побрал, но сказал.

Она смотрела на меня так, будто я только что вытащил сердце, положил на кухонный остров и предложил изучить без перчаток.

— Ты не можешь так со мной, — прошептала она.

— Как?

— Говорить это вот так. После всего.

— А как мне говорить?

— Никак! — вспыхнула она. — Потому что я… потому что…

Осеклась.

Я видел, как она борется сама с собой. Как слова подступают и она их давит, душит, запихивает обратно. Гордость. Страх. Обида. Все то, что и я тащил годами.

Я поднял руку и осторожно убрал прядь волос с ее щеки.

— Потому что что, Вера?

Она закрыла глаза.

И именно в эту секунду сверху донесся дикий вопль Сони:

— Миша! Не говори, что Бэмби — грустный! Я еще морально не готова!

Вера распахнула глаза, уставилась на меня секунду… и вдруг нервно, хрипло рассмеялась.

Я тоже.

Потому что иначе мы бы, наверное, просто сгорели прямо на этой кухне.

---

Глава 6. Вера

Глава 6. Вера

Глава 6. Вера

Ночью я не спала.

Точнее, тело лежало в роскошной гостевой спальне под одеялом, которое было мягче, чем моя нервная система, а мозг носился кругами, как таракан по раскаленной сковородке.

«Я не хочу снова тебя потерять».

Ну конечно.

Очень вовремя, Орлов.

Прямо в тот момент, когда мою дочь пугают балетными туфлями, сына интересуют переодетые сантехники, а я сама не могу спокойно смотреть на собственного бывшего мужа без желания то ли расплакаться, то ли укусить.

Я перевернулась на бок.

Потом на спину.

Потом снова на бок.

Подушка была великолепная. Матрас — идеальный. Воздух — прохладный. Дом — тихий.

Кроме моего сердца. Оно вело себя как последняя истеричка.

Я села.

Все. Хватит.

Встала, накинула халат и пошла искать воду. Или валерьянку. Или новую психику — если вдруг у Максима они хранились где-то между винным шкафом и коллекцией дорогих часов.

Дом ночью выглядел по-другому. Тише. Честнее. Днем здесь все блестело и демонстрировало статус, а ночью появлялись тени, теплые лампы, мягкие углы. Будто богатство тоже устает выпендриваться и наконец ложится спать.

Я спустилась на кухню и замерла.

Максим уже был там.

В серых домашних штанах. Босиком. С кружкой в руке. И с тем выражением лица, которое я когда-то знала слишком хорошо: он не спал тоже.

— А-а, — сказала я. — Клуб невротиков по интересам уже открылся?

Он поднял взгляд.

— Я мог бы спросить то же самое.

— Но я первая.

— Как всегда.

— Не надо делать вид, будто это не моя лучшая черта.

— У тебя слишком много «лучших» черт. Это пугает.

Я открыла холодильник, уставилась внутрь и поняла, что вообще не знаю, зачем его открыла.