Последний выключает свет. Страница 21

— Вы когда-нибудь испытывали благодарность? — Тимур Валерьянович Золотов, коллега Липского, согласился поделиться своим мнением на условии анонимности. — Понимаете, помочь Владимиру Александровичу мы не сможем, написать правду крайне важно, но… Вы же понимаете.

— Да, конечно, я все понимаю, — Лена кивнула.

— Время такое. Черт, правду говорить нельзя. Страшно. Стыдно сказать, — он опустил голову. — Но вы обязательно напишите. Так нельзя. Понимаете, у нас годами создавали систему, где никто ничего не понимает. Есть очередь на операции, но это не магазин, в котором все можно завтра купить. Часто время важнейший фактор. Липский разрывался. Он не мог не помочь. Он не просил никогда и ничего. Ему сами несли. Пакеты бросали у двери, у стола. Что ему делать? Бежать выбрасывать. И поймите, мы и сами нередко хотим добром ответить на добро. Если за шоколадку увольнять медсестру, завтра их не будет.

— Но фигурируют крупные суммы, — Лена перебила.

— Суммы, — Золотов улыбнулся. — По-вашему, профессор, уникальный человек, врач, которого знают в мире, должен быть бедным человеком? Что за чушь! Он не украл, не пользовался положением, не делал ничего незаконного. Шесть лет за что? Справедливость где? Как преступника, как грабителя. И кто пойдет к операционному столу? Кто передаст знания? Где здравый смысл?

«Так и есть, — Лена слушала эмоциональную речь Золотова, стараясь отмечать ключевые моменты, — Хороший человек, профессионал. Понятно, что к нему очередь. Понятно, что богатые хотят к лучшему врачу. Смешно, но они сами, чиновники и коммерсанты и носили ему благодарности. Понятно, что кто-то из них и сдал. Фамилия известная, резонанс большой, а по сути, сами под себя гадость сделали. Впрочем, им, все равно. Там с умом всегда проблемы были. Формально все правильно. А кому хуже стало? Врач сидит, а справедливость… Кому какое дело до справедливости. Торжество непонятно чего. Грустно».

А через день счастливый случай свел с человеком, который был освобожден из мест заключения. Счастье было в том, что неделю он провел рядом с Липским:

— Там у нас много известных. Бизнесмены, врачи, деятели разные. Вон, Мурашко тот же. Одиннадцать лет у него, а бодрячок. Курсы английского организовал, учит основам бизнеса, интересный, я скажу, человек. Спортом занимается, поддерживает всех.

— А Липский? — Лена перебила. — Он как?

— Плохо, — Вадим, как звали собеседника. Вздохнул. — Но про меня ни-ни.

— Понимаю, — нежелание раскрывать себя стало нормой, и Лена уже не удивлялась этой просьбе.

— Молчит. Ходит, руки за спиной. Голову опустит и ходит. Кругами. Не разговаривает ни с кем. Его поддержать пытались. Никак. Не выдержит. Такие не выдерживают. Не выйдет он, — последние слова прозвучали как приговор.

Есть герои плохие, есть хорошие, есть второстепенные, так называемые роли даже не второго, а третьего, пятого плана, массовка, которые не имеют значения и совсем не важно, какие они. Есть те, от кого зависят жизни, а есть те, кто уйдет и мир не заметит. Липский мог быть любым, но не второстепенным. Он был важен только потому, что мог спасать другие жизни. «Что писать?», — Лена в пятый раз удаляла первую строчку, не находя нужных слов. Человек. Он жил, он жил не для себя. Не спал ночами, переживая за проведенные операции, выискивая ошибки, и находя новые решения, которые пришли поздно. Поздно? Они не могли прийти раньше. Это опыт, но жизни… На кону жизни. Радости, надежды, будущее. А он? Он мечтал. Он верил, что и в этой стране может быть счастливым. Он любил горячий кофе, любил лес и собирать грибы, любил внуков и работал. Работал всегда. На его месте не мог быть каждый только потому, что не каждый сможет так работать. И его благодарили. И он принимал, потому что нужно жить, потому что хотелось помочь детям, потому что он не просил, не крал, он заработал. Так казалось. Ошибка? В чем? Сварщик, который за халтуру берет бутылку, — тоже взяточник. Токарь, который на рабочем станке делает левый заказ — тоже вор. Каждый из нас, бросая камень, пусть подумает о себе. Никогда не брал? Поздравляю! Тебе не за что давать. Ты не нужен никому. Это не чиновник, берущий за благосклонность, не откат за лоббирование, не обычное вымогательство, которое входит в норму со стороны тех, кто ничего больше не умеет. Страна, где законы работают по понятиям, может посадить всех, кто выбивается из ряда и умеет быть независимым от государства.

Статья вышла. Зенчук одобрительно кивнула, и это было высшей похвалой. Шквал комментариев: негодование, оскорбления — больно ранили и хотелось плакать, что Лена и делала, когда никто не видел. Но все же поддержки, понимания, слов благодарности было несравнимо больше.

— Всем хорошей не будешь, — Зенчук, принципиальная, чуть резкая и, казалось, совсем не добрая, подошла, приобняла и уже мягче добавила. — Ты молодец. Хорошая статья. Мне уже звонили. — Она показала глазами куда-то вверх. — Недовольны. Не в ногу с политикой партии. У нас сейчас интеллигенция в опале, модно прославлять людей сохи и молота. А мы, понимаешь, умудрились из врага жертву сделать.

— И что? — слеза предательски повисла на ресничке, и Лена хотела во что бы ни стало удержаться и не расплакаться опять. Правда, в этот раз от чего-то хорошего. Может, от внезапного отношения Екатерины Андреевны, может от того, что по количеству прочтений ее статья превзошла все ожидания, и на нее свалилась внезапная слава, а может, просто усталость последних дней отступила, и переполняющие эмоции рвались наружу.

— Что-что?! Ничего! Слово не воробей, а мы и не такое видали.

А два дня спустя издательство получило третье предупреждение за год. В узких кругах шептались, что истинная причина в статье Лены, хотя формально повод был иной.

— Да брось, — Зенчук остановила поток излияний молодой девушки. — При чем здесь ты. Лишение статуса СМИ — это первая ласточка. Прилетит нам еще не мало. — Она сняла очки, закрыла глаза рукой, и вдруг показалось, что совсем она и не стальная.

Лена словно впервые видела несгибаемую Зенчук. Перед ней сидела обычная женщина, просто честности, принципиальности и смелости в ней было больше, чем во многих из нас. Просто быть в стороне она не могла, просто она не верила, что кто-то придет и сделает то, что должна сделать она. Вдруг захотелось обнять ее, сказать, что она не одинока, что вместе мы будем до конца. И Лена уже встала, чтобы сделать шаг навстречу, но Екатерина Андреевна вдруг одернулась, поправила прядь волос, резко встала, подошла к окну:

— Грядут тяжелые времена. Боюсь, худшее еще впереди.

Позади осталась учеба. Незадолго до этого Лена была зачислена в штат издательства, и теперь уже могла считаться полноправным журналистом. Зенчук, скрывала внешние проявления чувств, но благоволила к молодой девушке.

— Лена, ты опять впереди планеты всей. Из-за тебя опять выслушивала, как папа на родительском собрании. Мне звонили вчера из администрации города. Ты их задела не на шутку, — в глазах главного редактора плясали задорные огоньки.

Родион появлялся иногда на несколько дней, все чаще говорил о женитьбе, и о том, что нужно что-то решать с отношениями. Правда, решать времени не было. И у него, и у нее работы было много, в целом, все устраивало, правда, денег не хватало ужасно. Снимать квартиру оказалось накладно, а сам он почти не помогал. Мало того, все чаще просил денег, виновато улыбаясь и обещая что-то невероятное в обозримом будущем. К счастью, помогали родители. Продукты из дома, да и деньги, пусть и с легким родительским ворчанием, но жалела мама непутевую дочку.

— Ну што ты, не як усе люди, — сокрушался папа. — Что за жизня? Не расписамши, не па людски. Сосиди засмеють. Ни сямьи, ни работы.

— Папа, у меня нормальная работа. Очень интересная, и люди интересные вокруг.

— Никога не слухае. У каго пашла? — мама лишь сокрушенно качала головой.

А потом… Потом все перевернулось. В один из вечеров звонок домофона оторвал от работы. В квартиру вошла женщина. Макияж, запах духов, костюм, явно не повседневный — она хотела произвести впечатление, это не вызывало сомнений. Сама Лена в спортивном костюме, набегавшаяся за день, не высыпавшаяся уже которую неделю, наверное, выглядела бы проигрышно, но молодость… Молодость умеет брать верх даже тогда, когда шансов на это, как кажется, нет никаких.