Император Пограничья 31 (СИ). Страница 11

Оставалась одна серьёзная проблема: Вельский не умел того, что от него теперь требовалось.

Рудознатец работал полем, раскидывая восприятие сферой, чтобы чувствовать сквозь толщу камня сразу всё, что лежит под ногами. Так находят жилу, выход породы, старую выработку. Нефть иное дело. Она требует обратного: то же самое чутьё надо собрать в узкий луч и направить его вниз на километр, а то и три, сквозь все преграды. Всю зиму он проработал с переманенными нефтяниками бок о бок, перенимая их приёмы, добивался объяснений, тренировал дар до головной боли, но на настоящей разведке по-прежнему работал по-старому: подходящей задачи для нового навыка не находилось.

Такая задача выпала ему теперь, и первые два дня вышли позорными.

Луч расплывался на первых же трёхстах метрах и уходил в привычное широкое поле. Взяв точку, Вельский стоял над ней, считал, продавливал и на четырёхстах метрах терял всё разом, а отдача била в затылок так, что темнело в глазах. За первый день он проверил девять точек и ни на одной не дошёл до нужной глубины. На второй день, остановившись после шестой точки, он сел на землю и просидел час, пока Мартын молча совал ему флягу.

Получилось на третий день к вечеру.

Собрав чутьё в одну точку, геомант уже на первой сотне метров понял, что на этот раз оно держится. Луч пошёл вниз, не расплываясь, миновал восемьсот метров, тысячу, полторы, и перед Вельским открылось то, чего в его жизни ещё не было. Ниже всякого камня, который он когда-либо трогал, лежали три новых слоя: плотный, за ним пористый, затем насыщенный водой. Потомственный рудознатец, искавший камень с шестнадцати лет, стоял посреди выгоревшей степи, читал землю на глубине двух километров у себя под сапогами, и его трясло от восторга, как мальчишку.

Дальше потянулись тяжёлые будни.

Партия расходилась от Чубовки кругами, брала по восемь-десять точек в день, и Вельский стоял над каждой. Три направления оказались пустыми: под ними лежала вода, и ничего, кроме неё. К западу отыскалось единственное за всю неделю, что стоило внимания: на двухстах метрах, в гипсовой толще, сидело богатое гнездо самородной серы. Вельский отметил точку на карте и постоял над ней дольше, чем следовало. Из такого камня выходят и порох, и кислота, в Содружестве он ценится, только искали здесь не его.

Бездушные попались за эти дни дважды: сперва пара Трухляков, с которыми управились и без него, а потом матёрая Стрига с сопровождением помельче, и тут Вельскому пришлось вспомнить, как он оборонял Угрюм во время Гона.

Спали участники экспедиции по пять часов, ели у костра стоя, и к концу второго дня поисков вокруг деревни Мартын перестал спрашивать, докладывать ли в город, потому что докладывать было нечего.

Легче становился только сам луч.

С каждым утром Вельский собирал его всё быстрее и продавливал всё глубже. Отдача уже не била тупо в затылок, а ложилась тяжестью, с которой можно жить. К шестому дню он доставал до глубины в две с половиной тысячи метров и удерживал луч столько, сколько нужно, а на седьмой заметил за собой перемену: работал он уже не как рудознатец, приспособивший старый навык, а как нефтяник, для которого новый способ стал привычным.

Пласт нашли на восьмой день, в одиннадцати километрах к юго-востоку от деревни.

Нефть лежала и в девонских, и в каменноугольных горизонтах, именно там, где ей и полагалось быть. Само месторождение было настолько обширным, что охватить его целиком оказалось невозможно, и Валентин взялся за карту: в голове границы уже не держались. Над залежами тянулась невозделанная степь с ковылём, полынью и солончаками, без пашни и выпаса. Главным было другое: земля принадлежала самарскому княжеству, а не имению боярина Слепцова.

Месторождение было решено назвать по двум ближайшим деревням: Белозерско-Чубовское.

Обе деревни находились на одинаковом расстоянии от залежи и теперь навсегда попали в бумаги, которых ни один их житель не прочтёт, но всё же сможет гордиться. Наверное.

Мартын усмехнулся первым.

— А управляющему-то, выходит, шиш с маслом.

Формально он был прав. Управляющий привёл их к откосу, оказавшемуся пустышкой, а нефть отыскалась под чужой землёй, и по всем правилам неудачнику теперь не причиталось ни копейки.

Про договорённость Вельскому рассказали ещё перед отъездом, иначе он бы и не подумал считать чужое. Зная государя, он не сомневался, что свои три процента управляющий получит полностью, ведь без него эту нефть могли и не найти. Уговор есть уговор… Вельскому в своё время достался хозяин, который стал бы менять договор задним числом, и разницу он выучил на всю жизнь.

— Вот и посмотрим, — Вельский потянулся за картой. — Записывай точки, Мартын. Не зевай.

Докладывал он через магофон, но без торжества в голосе, как о чём-то само собой разумеющемся.

Месторождение есть, оно большое, границы обойдены, места для первых скважин намечены. Однако само месторождение было лишь половиной дела: вокруг него ещё предстояло построить целый промысел, причём на пустом месте. Понадобятся дорога, жилой посёлок на полтысячи человек, вода, склады, ёмкости под сырую нефть, охрана от Бздыхов, кузня и лазарет.

Считал он всё это уже не как разведчик, сдающий находку и уходящий на новый участок, а как будущий хозяин, которому здесь и строить, и потом за всё отвечать.

Буровые установки тронутся не раньше, чем на месте подготовят площадки и наладят снабжение бригад, так что первой нефти следовало ждать не этой осенью и вероятно не этой зимой.

Главного это, впрочем, не отменяло. С этого дня у Угрюма была полностью своя нефть на Волге, не купленная, не выторгованная у соседа и не поделённая пополам с союзником.

Оставалось последнее, и Вельский доложил и об этом, потому что умалчивать о неудобном не привык. До Волги отсюда чуть больше тридцати километров, вывезти нефть к реке труда не составит, но самый выгодный путь оттуда ведёт вниз по течению, к астраханскому порту и бакинским заводам. Поэтому вся нефть нового промысла попадёт в тот же торговый поток, что и остальное сырьё Содружества.

В магофоне помолчали.

— Картографируй тщательно, — спокойно ответил Прохор. — Куда девать нефть, я решу сам.

Караван встал у портовой станицы на левом берегу семнадцатого августа, и на дощатом причале меня уже ждали. Хвалынск, Вольск, Камышин и Ахтубинск мы прошли без единой бумаги и без единого разговора, потому что хоть соглашений с этими княжествами у меня и не имелось, они и не требовались. Помешать мне они не смогли бы при всём желании, в отличие от Саратова с Царицыном.

Человек стоял в стороне от местных работяг, под навесом для мешков, и грузчики обходили его по дуге.

— Гармаш Никандр Антипович, войсковой писарь Кубанского Коша, — представился он и снял кубанку [4] , не отводя при этом взгляда. — Прошу простить, что отнимаю у вас время, Ваше Высочество.

Это был худой, жилистый человек лет пятидесяти, в тёмном чекмене [5] без единого украшения. На нём не было ни серьги, ни браслетов, ни оружия напоказ. Лишних слов он тоже на ветер не бросал.

Должность звучала скромно, и обмануться ею мог только человек, никогда не имевший дела с казаками. Войсковой писарь ведал канцелярией Коша, хранил войсковую печать и архивы, вёл все дипломатические отношения с чужими, имея право говорить за атамана. В европейском княжестве такого человека называли бы канцлером и сажали по правую руку от правителя.

— Слушаю вас.

— Кондрат Лукьянович, кошевой атаман, приглашает Великого князя к нам в гости.

— По какому делу?

— О деле атаман скажет сам, — ответил он без тени смущения, — но ради простой любезности войскового писаря не посылают. Мне лишь велено передать, что разговор важен и касается вас обоих.

Я смотрел на реку за его плечом и размышлял.

Кубанский Кош на юге не был ватагой оборванцев, промышляющей дубиной и топором на чужих дорогах. У казаков было своё тренированное войско, свои нефтяные промыслы и полная независимость от чьей бы то ни было власти. Такой сосед на пороге чужой войны может сыграть важную роль. Значит, звали меня не из любезности, а чтобы что-то предложить или наоборот попросить об услуге. Выходило, что ехать надо, и удержать меня могла только спесь. Великому князю не пристало срываться по зову казачьего атамана, вот этой невместностью Чепига и рисковал, но рисковал он с расчётом: откажись я, и отказ сошёл бы за ответ.