Мотылек. Страница 3

– Ты выпил, что ль, пап?

– Нет? А напрасно! Твой профиль прекрасно будет смотреться в мраморе. А дети, если они у тебя появятся, конечно… они будут экономить и поставят просто крест. Хочешь сделать хорошо – сделай сам!

– Вроде трезвый…

– Было бы еще здорово, если бы у каждой могилы был свой саундтрек. Подходишь к памятнику – и начинает играть любимая песня усопшего. Я бы хотел, чтобы у меня звучал «Дельтаплан». «Вот я надену два крыла, и ближе ты…»

– Ты на кладбище, что ли, был? – Максим сделал глоток.

– Не был…

Соколов отправился на кухню, натянул древний потертый фартук и принялся остервенело готовить кисель. Надо сказать, что он уже давно и безуспешно пытался отвоевать кухню у Дианы. Таким образом он надеялся занять хоть какую-то полезную нишу в их племени. Да, теперь он не мог приносить домой продукты, но он мог превращать их в еду. Впрочем, ни Диана, ни Максим не хотели с этим мириться, и на то были объективные причины. Первая и главная – готовил Соколов так себе. А у Дианы, напротив, это выходило превосходно, что являлось еще одним поводом для раздражения!

Сегодня Виктор Степанович решил вновь попробовать сварганить фирменный кисель по рецепту покойной жены. Последняя попытка, осуществленная около полугода назад, с треском провалилась. Тогда получилось какое-то сумбурное варево, скорее похожее на клейстер. На этот раз Соколов чувствовал прилив вдохновения. Он варил и пел, пел и варил. «Вот я наде-е-ену два крыла…» Полет фантазии и песни прервал окрик Максима.

– Па-а-ап!

– Что, сынок? – Соколов появился в комнате с кастрюлей в руках и немым вопросом в глазах.

– Можно чуть потише? Голова от твоего «Ретро ФМ» раскалывается.

– Может, скорую вызовем? Если от музыки голова болит, это может быть что угодно. Даже рак!

– Очень смешно.

– А у тебя голова болит от Леонтьева и Ротару одинаково или от Леонтьева больше?

– А чем так воняет?

– Запахи чувствуешь, значит точно не ковид! – Соколов тоже почувствовал аромат грядущего провала.

– Это что? Кисель, что ль? Пап! Опять?! Ты же знаешь, что Диана терпеть не может этот запах…

– А ты в детстве обожал кисель! Мама его варила каждое воскресенье…

– Это было почти тридцать лет назад! И мама его умела готовить!

– Я делаю все точно по ее рецепту! Технология не пострадала! Не забывай, с кем разговариваешь! В отличие от тебя, я знаю, что такое технология и производство!

– Мы живем вместе и должны уважать чувства друг друга, вот Диана…

– А Диана тут на каком основании такое право голоса имеет?

– Она моя… невеста.

– Второй год уже живет в моей квартире, – Соколов сделал акцент на слове «моей», – а все «невеста». Вы жениться-то планируете? Или теперь это не в… этом, как его… тренде?

– Мы проверяем наши отношения.

– А мне кажется, вы ждете, когда я коньки отброшу.

– Ну пап!

– Чтобы завладеть моим недвижимым имуществом!

– Пап!

– Хотя ты прав. Уже поздно противиться. Недвижимое имущество это ты. И она им уже завладела.

– Почему ты так хочешь, чтобы мы поженились? Можно подумать, факт официальной регистрации брака что-то изменит… Нравы прошлого века… Да и Диана же тебе не нравится.

– Что делать, если она – единственная, кто на тебя позарился. И мне больше не нравится, что ты стал как… холодец!

– Вкусный?

Максим явно уже пожалел, что заставил отца так волноваться, и пытался перевести разговор в шутку. Но не тут-то было. Соколов был человеком натуры крепкой, старой закалки, и так просто его было не сбить.

– Вареный и желеобразный! Семья, дети – это ответственность! Может, хоть это заставит тебя как-то двигать конечностями… Построишь семью – может, и себя построишь.

– Да, ты в этом большой специалист! Академик строительства семейного счастья! – ляпнул отпрыск и тут же прикусил язык.

– Знаешь что?

– Что?

– Ничего!

Соколов с гордым видом развернулся и стремительно удалился с кастрюлей в руках в сторону уборной. Максим выключил телевизор и запрокинул бутылку. В повисшей тишине было прекрасно слышно, как отец выливает кисель в унитаз и спускает воду. Через несколько мгновений Соколов вновь появился в комнате с видом триумфатора и пустой кастрюлей.

– Теперь ничто не потревожит нежный носик нашей надзирательницы!

– Пап!.. Давай в шахматы сыграем!

– Хочешь унизить еще больше?.. Давай.

Мужчины сели за стол и принялись молча расставлять фигуры. Максим выставил время на часах. Так часто бывает в жизни, что два человека прекрасно понимают: необходимо остановиться – и оба не в силах это сделать. Тут бы просто отдышаться, разойтись по разным комнатам. Эхо прошедшей, казалось бы, семейной ссоры все еще висит в воздухе. И шахматная партия, разумеется, превращается в ее продолжение помимо их воли. Делая ход, отец и сын поочередно жмут на кнопки на часах. Каждый ход сопровождается репликой, первым не выдерживает Соколов.

– Ты мог стать неплохим шахматистом.

– Мог…

– И инженером.

– Ты тоже мог много кем стать, тоже мне пример для подражания.

– Мне за свою жизнь не стыдно. Я честно работал.

– Ты честно работал, а зарабатывали другие.

– В чужом огороде клубника всегда вкуснее. – Соколов ненадолго задумался перед очередным ходом.

– Это когда свой огород есть. А так мудрость звучит иначе: в чужом огороде – клубника. И все.

– Твоя мама так не считала. Ее наша жизнь вполне устраивала.

– Мама другой жизни не знала. Что и знала – стирка, готовка, смена. Смена, стирка, готовка. Дальше Сочи не ездила. И то пару раз. Вот и сгорела.

– Много ты знаешь, отчего она сгорела… Может, от того, что сын – оболтус?

– Да, во всем я виноват, если что. Это ж не я на работе сутками торчал. Я с ней хотя бы разговаривал.

– Вот ты мне и покажи на своем примере, как надо.

– Как я покажу, если мы живем как в общежитии.

– А, то есть это я вам мешаю?

– …

– Вам придется с этим как-то смириться. Я помирать пока не собираюсь.

– Пап!

– Не папкай.

– Есть же и другие… альтернативы…

– Какие?

– Ну, вот, например… Диана же нашла прекрасный вариант! – Максим достал из кармана буклет и протянул Соколову.

– Что это? Опять?

– Мы много думали с Дианой. Нам кажется, что для тебя это идеально…

– Вы что? Хотите сплавить меня в хоспис?

– Не хоспис, а санаторий для взрослых людей! «Дом Радости»!

– «Дом Гадости»! Умирать в компании старперов.

– Она… мы же хотим как лучше!

– Кому лучше?

– Ну… Всем… Сидишь дома, как сыч. Почти ни с кем не общаешься.

– Сижу дома поменьше некоторых! А не общаюсь, потому что не хочу. А с кем хочу – общаюсь. Сейчас с тобой, например… Марк навещает.

– Иуда твой Марк… А там каждый день культурная программа, свежий воздух, походы в театр, ровесники…

– Кладбище. Вот идеальное место. Там моих ровесников еще больше.

– Ладно. Проехали. Одно и то же.

– Вот-вот. Одно и то же.

Неизвестно, чем бы закончился очередной виток выяснения отношений между отцом и сыном, если бы в дверном замке не провернулся ключ и в комнату не вплыло оно – яблоко раздора.

Если бы Диана жила в эпоху Возрождения, она, несомненно, не знала бы отбоя от художников и предложений выступить в роли натурщицы. При взгляде на нее у любого мужчины, даже самого преданного семьянина, необратимо включалась фантазия. В кинематографическом мире ходит такая поговорка: «Если снимают „Мастера и Маргариту“, значит кто-то намеревается раздеть самую красивую актрису». Красота – страшная сила, и не только в мире искусства, но и в простой жизни. Диана была олицетворением этой красоты, ее земным и весьма осязаемым воплощением. При этом не пошлой красоты и не глянцевой, а природной, от земли. Одновременно с этим она была далеко не глупа и весьма деятельна, даже чересчур. Сколько ни ломал голову Соколов над пародоксом их союза с Максимом, он так и оставался для него неразрешимой загадкой. Они просто однажды познакомились в очереди в супермаркете, и она почему-то решила, что лучше мужчины ей не найти. Возможно, думал Соколов, она относится к типу «женщина-мать». По теории Виктора Степановича, женщины этой категории, вопреки принятым стереотипам, нуждались именно в слабых мужчинах, дабы опекать их, заботиться, жалеть и играть роль «альфы» в ячейке общества. Лишь эта версия полностью объясняла происходящее. Для такой роли лучше его сына кандидатуры сыскать было невозможно.