Царь Скорбь. Страница 4

– А сейчас ты им расскажешь, что мы и раньше близнецами были, – протянул Ван.

– Точно, – кивнув, подтвердила Донна.

– «Раньше»? – хмыкнул кто-то из зрителей. – Когда это «раньше»?

– До этой, теперешней жизни. Тогда, в Салеме, мы тоже родились двойняшками, и нас предали смерти за любовь к дьяволу, – небрежно, словно нечто само собой разумеющееся, сообщила Донна.

– О-о, вот жуть-то, – застонала девчонка в уголке стола. – Послушать людей, дьявол – это вроде как шуточки. Никому даже в голову не приходит, что это со всяким, и с ним тоже, может случиться!

– Никому даже в голову не приходит, что и с ним тоже может случиться… Что именно? – уточнил Колин.

– Осуждение на вечные муки, – пояснила девчонка, нервно теребя золотой крестик на шее. – Все думают, дьявол – просто сказка… но вон в одном калифорнийском детском саду заставляли же воспитатели детишек резать козла… Сатана возвращается к нам всерьез!

– Как и штаны с клешами, – кивнув, добавил Ван. – Что наглядно доказывает: ни одно из великих зол не исчезает навеки.

Девчонка, сморщив нос, отошла от стола.

– Надо же, сколько у вас всякого, – заметил Колин. – Близнецы-телепаты и перевоплощения плюс веточка поклонения Сатане для пущей пикантности. По-моему, очень даже неплохо.

Несколько угловатый, сложением Колин напоминал гроб: широкие плечи, узкие бедра, бритая голова глянцевито поблескивает в свете столовских люстр… Артур не раз видел Колина на студенческих благотворительных мероприятиях в компании деда, почетного профессора, специалиста по психологии, ясноглазого старика, носившего галстуки-бабочки и никогда не появлявшегося на людях без платочка в нагрудном кармане двубортного пиджака. Жили они, Колин с дедом, в обширном имении под названием «Терновники», совсем рядом с кампусом, на мысу. Сам куда больше похожий на одного из профессоров, чем на студента, Колин внушал Артуру смутную робость.

– Давно ли вы научились читать мысли друг друга? – спросил Колин.

– С малых лет, – заверила его Донна. – У нас и язык есть собственный. Помнишь, Ван? Дибийя́?

– Ди киса́? Манья́ймвен, – откликнулся Ван.

Артур отвел взгляд в сторону. Возможно, все остальные и приняли речь близнецов за тайный язык, но он-то сходство с луизианским креольским уловил сразу, а Макбрайды родились в Пенсаколе.

– Люблю я такие штуки, – сообщил Колин. – И теорий у меня куча. Вы карты Зенера когда-нибудь видели? У деда есть колода.

– Что такое «карты Зенера»? – спросила Донна.

– Способ проверки на экстрасенсорный потенциал. Обязательно загляните как-нибудь ко мне в гости. Интересно было бы оценить меру ваших способностей в контролируемых условиях.

– А можно и мне? – спросил Артур. – Хотелось бы поглядеть, как ты меряешь Ванов потенциал.

– Так мерили уже, – сообщил Ван. – В десятом классе. В раздевалке с парнями линейку пустили по кругу. Какие-то паршивые семь дюймов… что наглядно доказывает: может, дьявол и есть, но уж Бога-то нету точно.

Глава 4

На третьем году учебы в Рэкхеме Артур с Ваном, съехав из кампуса, поселились в неоколониальном доме за полмили от колледжа. Когда-то, еще до начала восьмидесятых, дом выкрасили в противоестественный оттенок морской волны, отчего с виду казалось, будто он должен фосфоресцировать в темноте, и разделили на пару студенческих апартаментов: квартира снизу, квартира сверху. Верхний этаж сняли три девчонки. В начале триместра девчонки куролесили вовсю, врубая «Фрэнки Гоуз ту Голливуд» [8] так, что дрожали не только стекла в окнах, но даже мебель, да еще подпевая, визжа во все горло. Однако к концу сентября в квартире этажом выше воцарились тоска и запустение. Одна из девчонок выпала из окна во время танцулек в кампусе, сломала позвоночник и была отправлена домой. Другая познакомилась с парнем из УМО и переехала к нему. Третья, специализировавшаяся в морской биологии, три дня из четырех проводила на исследовательском судне.

Ван говорил, что скучает по ним, что соседство девчонок – шумных, веселых, возможно, нестрогого нрава – стимулировало воображение и просто радовало сердце. Однако Артур против покоя вовсе не возражал и в тот момент, когда зазвонил телефон, пользуясь тишиной, распутывал кое-какие загадки древнеанглийского. Древнеанглийский он любил всю свою жизнь: уж очень необычно, вкусно ложились старинные слова и в голову, и на язык. Конечно, «тоска» – слово вполне o’кей, но «bitre breostcaere», то есть «горька туга грудинна», намекало на некое другое, куда более глубокое чувство из той эпохи, когда люди обитали не в головах, а в теле. Порой, зачитавшись древнеанглийским, Артур обнаруживал, что и думает на нем, будто дорсетский монах, трудящийся над перепиской рукописи перед вечерней службой.

Дотянувшись до телефона, привинченного к стене над кухонным столом, он снял трубку сразу же после второго звонка.

– Кенгурушку тебе вернуть? – без предисловий, с тягучим акцентом янки, спросила девчонка на том конце провода.

Кто говорит и о чем, собственно, речь, Артур понял не сразу.

– А, ту, с Бико?

– Я знаю, кто он такой. Про него еще Питер Гэбриэл [9] поет. Может, я и из «местных», но не совсем уж дура.

– Я и не говорил… Прошу прощения, напомни, как тебя звать?

– Тана Найсуондер. Где «Заткнись и Жри» найти, знаешь? Это на углу Макдональда и Лэнга. Подъезжай часам к семи, у меня как раз смена закончится. Тогда кенгурушку и заберешь.

– Можно, наверное.

– «Наверное», – с необъяснимым презрением передразнила его Тана. – Кабы ты кенгурушку ту мне не одолжил, меня бы мать повидать не пустили. Не знаю даже, как тебя благодарить, так что… с меня нынче ужин.

Последнее прозвучало точно угроза.

Находившуюся в соседнем городке, в Гогане, пиццерию «Заткнись и Жри» отделяло от дома Артура около мили, но вечер выдался настолько приятным (на ум невольно приходило слово «восхитительным»), что Артур решил оставить «христомобиль» во дворе и прогуляться пешком. Казалось, последние дни сентября, переступив порог осени, другой ногой увязли в лете. Сияние предвечернего солнца, клонившегося к закату, расплескалось золотистым маревом по лику земли. Листья деревьев пестрели мазками осенней желтизны, а воздух был сладок, хрусток, словно яблоко, только что сорванное с ветки.

Пиццерия «Заткнись и Жри» обнаружилась в ряду торгового комплекса, между пунктом обналички чеков и винным магазином. Толкнув плексигласовую дверь, Артур вошел в длинный зал, ничуть не романтически освещенный люминесцентными трубками. Под инфракрасными лампами, неторопливо кружась, грелись штабели тарелок с пиццей, у дальней стены поквакивал автомат «Миссис Пакман» [10] , линолеум в черно-белую клетку давненько нуждался в мытье… Пожалуй, приемный покой «Скорой помощи» поздним вечером и то выглядел бы несколько привлекательнее.

За кассой стояла Тана Найсуондер.

– Можно мне стейк-бомбу, большую «Коку» и малость поношенную кенгурушку с Бико? – заговорил Артур.

Фразу эту он считал очень даже остроумной – даже репетировал, проговаривал про себя на ходу, но Тана всего лишь стоически выбила его заказ.

– Еще пятнадцать минут, и свободна. Кенгурушка твоя в машине, на задах. Хочешь, забирай хоть сейчас.

Дождавшись заказанного сандвича (предложенной бумажки в десять долларов Тана не приняла, отрицательно покачав головой), Артур прошел тускло освещенным коридором и миновал туалет с темной кладовкой. Позади заведения, за дверью пожарного выхода, оказалась усыпанная гравием автостоянка.

На общество Артур не рассчитывал и здорово удивился, увидев у выхода Ронни со старшей сестрой Таны, Джейн, торчавших возле «Форда Ранчеро». Машину он запомнил еще в «Блэк Крикет». «ЗАДАРОМ НЕ КАТАЮ – ТРАВКА, БЕНЗИН, ИЛИ ГОТОВЬ ВАЗЕЛИН»… Державший в зубах сигарету Ронни запрокинул голову и выпустил дым в вечернее небо. Джейн, накинув поверх обтягивающей безрукавки кенгурушку с Бико, сидела на капоте с запотевшей бутылкой пива меж бедер.