Проклятый Магазин: Чёрная Пятница! (СИ). Страница 36

— Восемьдесят восьмой. Первая любовь, слева от косточки.

С дальней кушетки, из полумрака, в головы всем присутствующим просочился голос. Тихий, шелестящий, безнадежный.

«Ешьте, ешьте. Перед концом света надо хорошо питаться».

— Намтару, — не оборачиваясь, сказала Илтани. — Мы это уже обсуждали. Конец света отменяется.

«Не отменяется. Лишь переносится. Это разные вещи, сестра. Пес разрубил Эрранти, как колбасу на банкете. Значит, разрубит и нас. Я посчитала: у нас осталось примерно…»

— Намтару.

«…вечность, но испорченная», — упрямо закончила Намтару и умолкла, скорбно шурша шелком в темноте.

Килили не сказала ничего. Она сидела у окна в своей шляпе с вуалью и смотрела. На что именно, не знал никто, но у Гоши от этого взгляда чесалось между лопаток, хотя смотрели явно не на него.

Тем временем на дубовом столе наметился прогресс. Эрранти была собрана уже процентов на шестьдесят: торс, одна рука, обе ноги. Ноги, правда, пришлось привязать к столу шелковыми шнурами, потому что они порывались встать и пойти мстить самостоятельно, без остального комплекта.

Шамхат как раз потянулась к очередной корзинке и выудила оттуда нечто розовое и мускулистое.

— Так, а это у нас… язык. Куда же тебя… — она задумчиво повертела находку. — А знаешь что, милая? Пришью-ка я его пока на спину. Временно. Чтобы не потерялся.

И пришила. Тремя аккуратными стежками, между лопаток.

Эффект получился сокрушительный. Язык на спине немедленно заработал, и впервые за утро речь Эрранти зазвучала внятно, хоть и доносилась из неожиданного места:

— … убью! Расчленю! Сама! Своими руками! Обеими! Когда пришьешь вторую! Шамхат, ты специально⁈

— Конечно, специально, — нежно подтвердила Шамхат. — Иначе ты бы всю штопку проругалась мне в ухо. А так ругаешься в потолок, потолку не привыкать.

— Пришей рот на место, гадина сладкоголосая!

— Рот будет в свою очередь. Сначала печёночка. Она у тебя такая сочная, м-м-м…

— Какую очередь⁈ Ты меня как оливье собираешь!

— Уж какая есть. Скажи спасибо, что не Каруми штопает. Она бы тебе за каждый стежок счет выставила.

— Между прочим, да, — отозвалась с массажного стола Каруми, не открывая глаз. — Ручная работа, эксклюзив. Я бы взяла недорого. Год памяти за шов.

Язык на спине Эрранти изогнулся от возмущения.

— Слышали⁈ Вот! Вот об этом я толкую, курицы вы вавилонские! — голос ее набрал знакомую вулканическую мощь, оконные стекла отозвались тонким звоном. — Пока меня рубили в паштет! Пока я одна, ОДНА, дралась с этим псом и его пластмассовой зубочисткой! Чем занимались вы⁈

В гостиной наступила выразительная пауза.

— Ну почему сразу одна, — Илтани неспешно перешла к плечам Каруми. — Я, помнится, тоже участвовала.

— Ты — да! — тут же сдала назад Эрранти, и даже язык на спине как-то втянулся. — Ты, сестрица, конечно. Ты вон ему машину сложила пополам. Вместе с куском проспекта. Красиво сложила, я аж залюбовалась, за что, собственно, и поплатилась левой рукой. Но остальные!

— Я тоже помогала, — обиделась Каруми.

— Чем⁈

— Я оценивала ущерб. В реальном времени. Между прочим, три здания, эстакада и его дивный автомобиль. Я вела учет! Кто-то же должен был вести учет!

— Учет! — язык аж скрутился. — Экемми! А ты⁈

Экемми прожевала черешню и пожала плечами где-то внутри мехового манто:

— Я держала твое пальто.

— Мое пальто сгорело в первые десять секунд!

— Вот именно. И я держала то, что осталось. Это было морально тяжело. Пепел, он такой… сыпучий.

— Шамхат!

— А я, — Шамхат сделала стежок и мечтательно улыбнулась под платком, — махала вам платочком с крыши. Поддерживала боевой дух. Между прочим, шелковым платочком, он теперь в копоти. Я считаю, это жертва.

— Платочком… — Эрранти задохнулась. Язык на спине несколько секунд беззвучно шевелился, подбирая слова из тех эпох, когда ругательства еще имели силу проклятий. — Она махала платочком. С крыши. Пока меня резали на семь корзин!

— На девять, — уточнила Шамхат. — Две еще в прихожей. Гоша, занеси!

— НА ДЕВЯТЬ!

«Я тоже помогала, — печально прошелестела из угла Намтару. — Я лежала неподалеку и думала о том, что Пёс обречен. Возможно, это его немного деморализовало».

— Его⁈ Да он ржал! Я слышала, как он ржал, когда… — Эрранти осеклась.

— Когда что? — вкрадчиво спросила Шамхат, завязывая узелок.

— Неважно.

— Не-е-ет, милая, договаривай. Когда он ржал?

— Когда… — язык на спине понизил голос до рычания, — когда я застряла в его дурацкой гермодвери в Клуб. Наполовину. И он сказал… он сказал: «Мадам, вы задерживаете очередь».

Гостиная содрогнулась. Каруми хрюкнула в подушку. Экемми поперхнулась черешней. Даже плечи Намтару слегка затряслись.

Только Илтани не засмеялась. Она смотрела поверх голов, куда-то в стену, и пальцы ее на секунду сжались чуть сильнее, чем требовал массаж.

Каруми пискнула. Но возражать не посмела.

— Смейтесь, — процедила Эрранти. — Смейтесь, дуры. А я пойду и разнесу его клуб по кирпичику. Сегодня же. Вот пришьют мне ноги и вторую руку, и пойду. Раскатаю эту его бетонную бочку, найду его, отберу зубочистку и заставлю ее съесть. Без соли!

— Не пойдешь, — сказала Илтани спокойно.

— Пойду! И не отговаривай, Старшая!

— Не пойдешь. Во-первых, тебя туда не пустят, там фейс-контроль, а лицо твое пока в четвертой корзине. Во-вторых…

Старшая Сестра оставила Каруми, выпрямилась во весь свой невозможный рост и медленно прошла к столу. Каблуки, как всегда, не касались пола, но пол все равно вздрагивал, на всякий случай.

Наклонившись, она посмотрела на разложенную сестру. На матовые срезы, гладкие, как речная галька. Провела над одним из них пальцем, не касаясь.

— Во-вторых, — повторила она тише, — посмотри на себя, Эрранти. Нас семеро. Нам тысячи лет. Мы разламывали города, как хлеб, и пили царства, как вино. Сильнейшие падали к нашим ногам, как яблоки, и мы не нагибались. А смертный с игрушечной саблей развалил тебя на девять корзин и попросил не задерживать очередь.

— Это была случайность!

— Случайностей на девять корзин не бывает. — Илтани выпрямилась. В глазах ее тяжело плавилось старое золото. — Пёс слаб, но его способности… интересны. Прежде чем идти второй раз, надо понять, как они работают. Потому что резало нас, сестры, не пластмассой.

Она помолчала.

— Пластмасса на такое не способна. Из неё же сейчас вообще… это… делают ведра, кажется?

— И тазики, — зачем-то добавила Экемми.

— И тазики, — не стала спорить Илтани. — Шамхат, заканчивай штопку. И верни ей рот на место. Разговор предстоит длинный, а она у нас без рта нервничает.

— Ну во-о-от, — расстроилась Шамхат, вытягивая нить. — А мне так нравилось. Первый раз за триста лет она ругается, а сделать ничего не может. Это так мило.

Язык на спине Эрранти показал ей что-то оскорбительное. Как язык умудрился это сделать, осталось загадкой даже для Гоши, который к тому моменту стоял на стремянке с огромной чашкой чая и терпеливо ждал, когда у госпожи Эрранти появится куда его наливать.

— … и вот еще что! —продолжала разоряться Эрранти. — Когда я до него доберусь, я его дождевик… Шамхат, ты мне палец не той стороной пришила!

— Это называется с художественным разворотом, — Шамхат откусила нитку. — Так удобнее показывать неприличные жесты за спиной. Пользуйся, я от души.

Вот в этот момент входные двери и открылись.

В особняке сестёр обычно пахнет сандалом, золотом и немножко слезами. А тут потянуло чужим: сладким густым дымом, дорогой кожей и еще чем-то электрическим, от чего у Гоши заныли пломбы.

В гостиную вошла Килили. Шляпа, вуаль, черный тренч, все как всегда.

— Килили? — озадаченно посмотрела на нее Шамхат. — А… кто же тогда все утро сидел у окна?

Все посмотрели в сторону окна. И увидели, как фигура в кресле спокойно, без драмы, сложилась внутрь себя. Тренч опал пустой тряпкой, шляпа скатилась на сиденье, а вуаль еще секунду держала форму лица, будто прощалась, и осела следом.