Род в минусе: Аудит фамильного позора (СИ). Страница 5

Это была первая мелочь, в которой реальный Арсений и чужой я совпали. Не на договоре и не на цифрах. На сырниках.

И от этого совпадения у меня впервые за три дня что-то отпустило в груди.

Я не знал, кто я. Но кто-то здесь меня знал. И помнил про изюм в сырниках и моё отношение к этому.

— Спасибо, Никифор Палыч.

— Не за что, барин.

— Не надо «барин».

— Слушаюсь, барин.

Лиза за моей спиной хмыкнула.

— Он всю жизнь так. И ты его не отучишь.

В гостиной я сел на старый диван. Диван был кожаный, потрескавшийся, продавленный с правой стороны (видимо, на этом месте чаще всего сидел отец). На низком столике стоял чай в изящной, почти прозрачной, тонкой фарфоровой чашке и тарелка сырников.

Я съел один сырник. Он был очень вкусный и без изюма.

Никифор Палыч стоял у дверей, сложив руки за спиной. Лиза села напротив, в кресло.

— Никифор Палыч, — сказал я. — Можно вопрос?

— Извольте.

— Что вы знаете про договор с Шуйскими?

Старик чуть напрягся. Я это заметил — он стоял ровнее и чуточку выше, чем минуту назад.

— Знаю то, что видел, барин.

— А что вы видели?

Никифор Палыч посмотрел на Лизу. Лиза кивнула.

— Двенадцатого февраля сего года, — начал старик, — около десяти часов вечера к вам прибыл господин. Назвался представителем кампании «Шуйский Капитал». Я доложил и вы его приняли в кабинете. У него ещё был с собой портфель. Через час вы оба вышли и этот господин уехал.

— А я?

— Вы, барин, изволили быть в состоянии… не вполне трезвом. К моменту приезда господина уже очень не вполне. А когда они уехали — совсем пяны в зю-зю.

— Я с ним пил?

— Да, барин. С ним.

— И до этого мы виделись?

— Нет, барин. В этом доме я его не видел. До этого вас в казино «Альбатрос» с ним познакомили. По вашим словам — «приятный человек, понимающий».

— Сколько раз я с ним встречался до подписания?

Старик помолчал.

— Не могу знать точно, барин. Но, полагаю, не более двух-трёх раз. И все — в «Альбатросе».

Я медленно поставил чашку.

«Альбатрос». Подпольное казино для богатеев, под покровительством верхушки власти. Знакомство «приятного человека» и через две-три встречи подписанный договор на Сорок пять миллионов под залог особняка стоимостью в триста.

И это была совсем не сделка, это была обыкновенная подсадка.

Профессиональная и тщательная многоходовка.

И я тот прежний вечно пьяный, вечно играющий и проигрывающий, без памяти и без магического дара был в этой схеме главным расходным материалом. Я подписал то, что мне дали подписать, и въехал в дерево там, где мне дали в него въехать. Я был не был должником, а был всего лишь инструментом.

— Никифор Палыч.

— Слушаю.

— А до казино? До «Альбатроса»? Как я туда вообще попал?

— Барин, простите старика…

— Говорите.

Он вздохнул.

— Вас туда привёл господин Лопухин. Андрей Андреевич. Ваш друг с университета.

Я повернулся к Лизе.

— Я знаю этого Лопухина?

Лиза смотрела в окно. Лицо у неё было такое, какое бывает у людей, которые уже всё поняли и давно, до тебя, без удивления и без надежды.

— Знаешь, — сказала она. — Андрюша Лопухин. Твой лучший друг с первого курса. Шафером был у меня на несостоявшейся свадьбе.

— И…?

— И, — Лиза перевела на меня глаза, — Лопухины — это вассальный род Шуйских. Уже четвёртое поколение.

Тишина.

Старая липа за окном тихо стучала в стекло одной голой веткой.

Никифор Палыч стоял неподвижно.

Лиза смотрела на меня, и в её глазах впервые за три дня я увидел не претензию и не усталость. Я увидел что-то другое как то не до конца, но узнаваемо.

В её глазах была жалость. И, может быть, что-то ещё очень похожее на надежду.

— Сеня, — сказала она. — Ты в гораздо большей жопе, чем я думала.

Я взял ещё один сырник.

— Я уже заметил, — сказал я.

Той ночью я долго не мог заснуть.

Спальня была чужая, потолок незнакомый, постель пахла лавандой и свежестью. Я лежал на спине и смотрел в темноту — туда, где должен был быть потолок, но потолка не было видно: только смутный квадрат окна и за ним — фонарь, желтоватый, моргающий.

Я думал.

Я думал, что:

Шуйские — мощный род. У них дар, у них деньги, у них «Шуйский Капитал», у них Кравцов в перчатках не по сезону, у них вассалы — Лопухины, и наверняка не только Лопухины.

У меня — пустой счёт (полтора миллиона, и тех скоро не будет), особняк с просроченным залогом, сестра с минимальным даром, мать в Угличе, дворецкий восьмидесяти лет и одна голая липа во дворе.

И у меня нет знака.

Я медленно поднял руку перед собой, в темноте. Развернул ладонь вверх.

Знака не было.

Но я смотрел на свою ладонь, и думал не о том, чего у меня нет, а о том, что у меня есть.

У меня есть голова. Чужая или своя — неважно, но она работает.

У меня есть пункт 5.3, на котором я уже один раз сломал им игру.

И у меня есть одна неделя.

Одна неделя до того, как Кравцов вернётся с «новым предложением», и две — до того, как Шуйские поймут, что предыдущий Арсений умер в коме, а вместо него теперь лежит в особняке кто-то совсем другой.

Я закрыл глаза.

И впервые за четыре с лишним месяца — новый Арсений, без памяти, без знака, без денег, но с чем-то другим, чему я ещё не подобрал названия, — улыбнулся в темноту.

Не злорадно. Не торжествующе.

Но профессионально.

Так улыбаются аудиторы, когда видят в чужом балансе цифру, которая всё объясняет.

Глава 4. Архив

Проснулся я рано, в семь утра и не по будильнику, просто открыл глаза и понял, что надо действовать.

В комнате было серо, а за окном ещё серее, обычное октябрьское, московское утро, угрюмое и сырое.

Я полежал ещё с минуту. Телу было тяжело, всё таки четыре месяца лёжки даром не проходят. Мышцы как будто чужие — рыхлые, а суставы ныли как у стариковские.

Я сел. Спустил ноги ещё с минуту посидел. Собрался с мыслями и подошёл к окну.

За окном узкий двор, мокрые жёлтые листья, мусорные баки, одна машина «Жигули пятёрка» песочного цвета. Это была Москва не из глянцевых журналов, а обычная будничная Москва.

Я посмотрел на свою правую ладонь. Поднёс к глазам и присмотрелся. Никакого знака не было.

И это меня почему-то печалило.

Никифор Палыч ждал меня внизу.

В таком же костюме, что и вчера, на нём были всё те же тёмные брюки, белая рубашка, тёмно-зелёная жилетка без одной пуговицы. Я подумал: интересно, у него всегда что ли не было одной пуговицы на жилетке или это он случайно не заметил, с виду он перфекционист — что за нелепица с пуговицей-то, да ладно уже, может возраст сказывается.

— Доброе утро, барин. Завтрак в столовой.

— Никифор Палыч, — сказал я. — У нас был кабинет отца?

Старик не удивился. Он, похоже, вообще не умел удивляться, наверное это умение в нём атрофировалось ещё при дедушке.

— Кабинет Сергея Андреевича на втором этаже, в дальнем крыле. Я его держу запертым. Ключ у меня. После смерти Сергея Андреевича туда заходили вы один раз, и Елизавета Сергеевна — несколько раз.

— Я туда заходил?

— Да один раз. После похорон. Пробыли там минут двадцать. Вышли с бутылкой коньяка из бара.

— И больше ни разу не заходил?

— Нет не заходили.

Я кивнул.

— Откройте пожалуйста кабинет.

— Прямо сейчас, барин?

— Сейчас.

Кабинет отца оказался комнатой где то метра четыре на четыре — небольшой по меркам особняков из кино, но довольно таки плотно заставленной. Письменный стол у окна был массивный, дубовый, с резными ножками. Кресло дорогое кожаное, чёрное, с небольшой вмятиной на сиденье. Дубовый книжный шкаф во всю стену. И ещё один шкаф в таком же исполнении только узкий, с глухими дверцами, без книг. Как я сразу понял это был архив.