Гладка дорога мертвецам. Страница 7

– Последний раз Дамиан чуть не удавил меня, – проворчала Элинор и безотчетно подняла руку к горлу. Дамиану в тот раз пришлось хуже, но ее все еще охватывал липкий страх при воспоминании. – К тому же, я совершенно не представляю, как мне это сделать. И как им сладить с… с той.

– Тогда тебе нужно выбираться самой и забрать свое тело.

Элинор содрогнулась.

– Это тем более невозможно.

– О, дитя, в этом мире не так уж много невозможного. Две души могут ужиться в одном теле. – Сорча отвлеклась на мгновение, считая петли, и продолжила невозмутимо. – Но они, конечно, должны пребывать в согласии, а такое случается нечасто. К тому же, соглашаться, смирять себя всегда должен тот, кто сильнее.

– Та точно не согласится, – пробормотала Элинор.

Сорча снисходительно улыбнулась.

– Дитя, а почему ты думаешь, что она сильнее, а не ты? Еще один вариант предполагает, что душа войдет в мертвое тело. Свое собственное, бывали и такие случаи, или же чужое.

Элинор содрогнулась.

– Мое тело очень даже живое!

Сорча положила вязание на колени – бросила на середине ряда, сложила руки поверх него и посмотрела на Элинор внимательно.

– Тогда остается последний вариант, но он потребует от тебя всего твоего мужества и понимания, что это может быть навсегда. Покинь свой Лимб, не цепляйся за его безопасность и за своих подруг. Просто уйди, выберись в реальный мир и будь там бесплотной тенью, пока не подвернется случай вернуть себе плоть.

На этот раз подавить дрожь не удалось, и она сотрясла все тело Элинор. Даже здесь, во сне, или в том воображаемом мире с его коридорами, ромашковым чаем и комнатами, обставленными памятью, она чувствовала свою материальность. Она была ощутима, и мир вокруг был ощутим. У всего были вес, плотность, объем, вкус и запах. Элинор до боли стиснула руки, чувствуя, как вонзаются в ладонь ногти.

– Я не уверена…

– Жизнь сама по себе – прыжок в неизвестность, дитя мое, – заметила Сорча. – Младенец в утробе не знает, что там, за порогом рождения. Девочке кажется, что взросление сродни смерти. Брак… О, стоя у алтаря, ты совершенно не представляешь, что тебя ждет. Я так лично тряслась всю ночь перед свадьбой, хотя и любила моего дорогого Артура всем сердцем. И поверь, брак – неизведанная территория, настоящее топкое болото, даже если до этого ты уже успела утратить девственность и кое-какие иллюзии. Что бы ты ни делала, девочка, ты не можешь предсказать результат с абсолютной точностью. Больше того, даже видя результат, ты не можешь быть уверена, что сделала прежде правильный выбор. Взять хотя бы меня: много лет назад я отреклась от своей старшей сестры, наши пути разошлись. За истекшие годы мы обе успели родить детей и насовершать уйму глупостей. И вот мы сидим сейчас с тобой, и я все еще не знаю, правильно ли тогда поступила? И был бы результат лучшим, если бы я тогда протянула ей руку помощи. Любое действие, дитя мое, это сделка с неизвестным. Просто прими решение.

Элинор облизнула губы.

– Спасибо, я…

– Тебе пора. – Сорча поднялась. Вязание исчезло. Стены дома стали прозрачными, но за ними была не Венеция, как того ожидала Элинор, а лишь чернота. – А мне пора просыпаться. У меня сегодня насыщенный день, я обещала показать невестке – у меня прелестная невестка, знаешь ли, – город.

Элинор тоже поднялась, продолжая стискивать кулаки. Боль помогала хоть как-то держаться. Было страшно.

– Однажды мы встретимся наяву, дитя, и ты расскажешь, что за решение приняла и каковы были последствия. А пока – иди.

И Элинор вновь рухнула в пустоту.

Глава третья

В клубе царил привычный, немного сонный покой. Джентльмены, заняв массивные, кожаные с тиснением кресла, курили сигары, листая свежий номер «Таймс», или же обменивались сплетнями и вели обычные свои разговоры: об охоте, политике, международной обстановке, гребле, свеженьком личике в мюзик-холле (об этом, конечно, шепотом и только между близкими друзьями, сохраняя видимость приличий). Всего этого Грегори не любил. У него не было охотничьих собак и политических убеждений, он не занимался финансами, не заводил любовниц и не переносил сплетен. Все, что было у него, – огромное состояние Гамильтонов и, как он сейчас понимал, потрясающе скучная, лишенная всякого смысла жизнь. Из всех членов клуба в конце концов Грегори выбрал себе однажды в товарищи Коркорана – человека столь же скучного или, во всяком случае, закрытого. Чем командер занимается и почему посещает этот клуб, а не собрание отставных офицеров, Грегори никогда не спрашивал, ценя в Коркоране умение промолчать и отвечая тем же. Коркоран давно вышел в отставку, он не принадлежал к знати, точно так же не занимался финансами и политикой, не был заметной фигурой хоть где-то, и Грегори чувствовал с ним некоторое родство.

Смущала только лишь памятная драка перед театром, и сейчас Грегори испытывал огромную неловкость и стыд, и это было новое для него чувство.

Грегори справился о командере у одного из лакеев. Молодой человек сообщил, что видел сегодня Коркорана, но не представлял, где именно в клубе он расположился, и после задал самое общее направление: где-то там. Долго юноша на этом месте не задержится. Грегори даже подумал на него пожаловаться, но лакей исправился: открыл шкатулку и протянул небольшой конверт.

– Мистер Сконти отыскал кое-что для вас и настоятельно просил передать. Я собирался уже послать к вам курьера, сэр.

Грегори взял с подноса нож, вскрыл конверт и посмотрел на несколько строчек, написанных Сконти, старшим лакеем клуба. Александр Смартсон, нынешний адрес проживания. Смартсон? Смартсон…

Точно! Тот молодой человек, который присутствовал на спиритическом сеансе Эмилии Кармайкл! Совершенно вылетело из головы, что они разыскивали этого человека.

– Благодарю, – кивнул Грегори, убрал адрес в жилетный карман и отправился на поиски командера.

Пройдя через анфиладу комнат, он отыскал Коркорана в курительной, где тот читал возле камина французскую газету; а также, к своему немалому неудовольствию, лорда Д. и его доброго приятеля виконта С., точно такую же паскуду.

– А-а, дорогой Гамильтон! – за показным добродушием, даже радушием виконта С. крылся жадный интерес. – Давно мы вас тут не видели, милейший Гамильтон!

Лорд Д., насколько позволяли приличия, подался вперед, надеясь уловить свежую сплетню. Как всегда: он мог бы, наверное, отказаться от воды и сна, но не от пикантных историй, которые потом пересказывались загадочным шепотом, с изменением имен, конечно, но так, чтобы собеседник непременно понял, о ком идет речь. Грегори попадать в эти истории не хотелось совершенно.

– Как поживает ваша супруга, Гамильтон? – внешне так невинно поинтересовался лорд Д. Он, конечно, давно уже понял, что Лаура сбежала, и это знание, понимание унижения, полученного товарищем по клубу, согревало его.

– Все так же нездорова, – ответил Грегори сдержано. – Доктор запрещает ей пока возвращаться в Лондон.

– Недуг не физический, насколько я понял? Уж простите, Гамильтон, но в обществе гуляют сплетни…

– В обществе всегда гуляют сплетни, – сухо вставил Коркоран, не отрываясь от чтения газеты.

– Я, впрочем, не удивлен, – продолжил лорд Д. Невозмутимо, словно бы не слыша комментарий командера. – Женщины, по моему наблюдению, – скорбные умом создания, склонные к истерикам, обморокам, совершенно неспособные употребить свой рассудок на что-то полезное. Те же, кто пытается это сделать, быстро оказываются в Бедламе.

Грегори с трудом подавил дрожь отвращения. Отвращения к этому чудовищу в весьма привлекательном человеческом обличье и к себе самому, потому что мысль о сумасшествии Лауры вдруг стала необычайно привлекательна. Найти ее опустевшую оболочку и упечь в клинику для умалишенных. И забыть обо всем.

Коркоран с шумом поднялся, сложил газету и бросил небрежно:

– Идемте, Гамильтон. Я вам, помнится, должен обед.

Грегори ухватился за эту возможность покинуть ставшую вдруг тесной комнату и, коротко поклонившись, вышел за командером. В коридоре Коркоран обернулся.